Я огляделся: многие плакали. Лукас крутил свои румелиотские усы, Панос смотрел на карту Греции, как смотрят верующие на чудотворную икону. Стратис сзади меня сухо и насмешливо покашливал, а Левис, желтый, морщинистый, злобно улыбался.

Ночью я завернулся в шинель и улегся прямо в ботинках, с винтовкой и патронташем, рядом с другими солдатами. Я закрыл глаза, но сон не брал меня. Прав капитан, – думал я, вся тайна заключается вот в чем: суметь найти идею, воцарить ее над собой, поставить перед собой цель жить и умереть ради нее. Тогда твои поступки обретут благородство, а жизнь – цельность, потому что ты становишься – и ты в этом не сомневаешься – частью бессмертного духа. Можешь назвать эту идею Родиной, можешь назвать ее Богом, или Поэзией, или Свободой, или Справедливостью. Имеет значение лишь одно – верить в нее и служить ей.

Разве не это сказал Соломос8? «Заключи в свою душу Грецию – или что-либо иное – и почувствуешь, как затрепещет в тебе величие во всех обликах». Это его «или что-нибудь иное» показывает, насколько ум нашего великого поэта опередил свою эпоху.

Любимая моя, я еще не нашел для себя той идеи, ради которой отдам свою жалкую жизнь. Я мечусь туда и сюда: то поэзия манит меня, то наука, то родина... Может быть, потому что я еще очень молод и не созрел. А может, я никогда не найду ее? Тогда я погиб. Ничего благородного не может человек совершить в мире, если он не подчиняет свою жизнь Господину, который выше его.

1 апреля. Сегодня на рассвете Стратис влетел в казарму как сумасшедший – смеясь, хлопая в ладоши; пританцовывая. Он громким голосом затянул песню:

Докуда мы, ребята, в ущельях будем жить

И, словно львы косматые, по. горам бродить?

– Что с тобой, Стратис? – кричали мы ему. – Ты пьян?

– Пьян? Как бы не так. Да где здесь вино взять? Есть у меня для вас, дурачки, важная новость. Вставайте! Услышите – до потолка подскочите, будете и вы хлопать в ладоши, пуститесь и вы в пляс, как дервиши!

Встали мы все, окружили его.

– Да говори ты, ради Бога, Стратис! Хотим и мы порадоваться. Что за новость?

– Один только капитан знает ее, но держит в тайне. А я, как узнал, кая только услышал, так сразу побежал рассказать вам, чтобы и вы порадовались, бедняжки.

Мы все смотрели ему в рот.

– Ну, не томи, говори скорее!

– Ну вот, слушайте. Подошел я к комнате капитана, присел тихонько на корточки у двери. В это время он всегда включает радиоприемник на батарейках – и слушает новости. Какой-то бес мне нашептывал, что в Афинах происходит что-то важное. И вот я прильнул ухом к двери – и что слышу! Да если скажу, вы от радости лопнете!

– Неужто "красные шапки" дали деру с Эторахи? – спросил один.

– Да лучше, лучше, – воскликнул Стратис. – Ну, кто еще? Вот ты, Панос, скажи нам, овечка кроткая!

– Что сказать, – проговорил простодушный пастух. – Взяли мы Аргирокастро.

– Да еще лучше, лучше, тебе говорю! Ну, скажи-ка ты, мудрец!

– Кончилась война, – ответил я со смехом, но сердце у меня заколотилось.

– Попал! Правильно! Привет тебе, премудрый Соломон! Кончилась, братья, война! Собрались в Афинах партизанские командиры с одной стороны, с другой – король, министры и генералы. Пожали друг другу руки. «Эй, ребята, – сказали они. – Зачем нам убивать друг друга? Разве мы не братья? Если мы скинем шапки, красные и черные, то под ними у нас у всех греческие головы, не так разве? Значит, хватит с нас бойни! Храбрецы вы, храбрецы и мы, подадим друг другу руки». И вот, значит, пожали они друг другу руки, подписали бумаги – все дело было сделано в одну ночь – издали приказы всем нам разойтись по домам, партизанам спуститься с гор, в каждой деревне накрыть столы, достать вино, плясать и бросать шапки в воздух – и красные, и черные. И теперь, когда я вам это рассказываю, в Афинах уже пир горой, звонят колокола, народ высыпал на улицы, открыли Митрополию9, и король идет туда на благодарственный молебен.

Налетели мы все на Стратиса, целовали его, обнимались и целовались друг с другом, кричали от радости; одни плакали, другие смеялись и плясали. «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!» –кричали мы. Какое ослепление, какое безумие – столько лет убивать друг друга! Да здравствует Греция!

Стратис подбросил к потолку фуражку.

– Пойдем все на улицу, ребята! – закричал он. – Соберем сходку, ударим в колокола, кликнем попа, пусть возьмет Евангелие, и вернемся все вместе сюда, отслужим благодарственный молебен.

Мы высыпали на улицу, все пели Гимн. Стали открываться двери, окна, высовывались кастельянцы.

– Что такое, ребята?

– Кончилась война, братья, издохла, отправилась к чертям! Вывешивайте флаги, расстилайте скатерти на крышах, выкатывайте бочки. Выпьем! Кончилась война!

Выбегали крестьяне на улицы, крестились; выходили на пороги женщины и девушки, хлопали в ладоши.

– Слава Богу, земляки, слава Богу!

Отец Янарос, кряжистый старик, удалая голова, храбро воевавший во время албанской войны – у него вся грудь была в ранах – выскочил из церкви, простирая к нам руки.

– Что я слышу, дети мои? Кончилась война?

– Надевай епитрахиль, батюшка, –закричал ему Стратис. –Бери Евангелие и пойдем поздравим капитана. Ты нам скажешь проповедь, мы крикнем «ура!». Умерла, издохла война, батюшка. На свалку ее поганые кости!

И Стратис насмешливо затянул: «Последнее целование дадим...». Священник перекрестился, в глазах у него стояли слезы.

– Мир? – сказал он. – Неужто мир, дети? Повторите-ка еще разок, порадуйте старика!

– Мир! Мир! – грянули мы. – Надевай епитрахиль!