Погрузился умом в глубокие воды отец Янарос, закрыл глаза, слыша вокруг себя крики, смех, треск костра. Где он? Луна соскользнула с вершины небосвода, покатилась вниз. Комиссар Лукас повернулся, увидел отца Янароса; он уже забыл о нем, подошел, толкнул его ногой.

– А мы о тебе и забыли, отец, – сказал он. – Ты уж прости нас, у нас дела. Надо было, видишь, дать поручение святому Поясу.

Он хлопнул в ладоши.

– Эй, Коколиос!

Какой-то лохматый дикобраз с острыми лисьими ушами, с пронырливыми глазками, подскочил к нему.

– Здесь!

– Где командир?

Дикобраз хихикнул.

– На смотровой вышке, с командиршей.

Партизаны захохотали. У Лукаса глаза пожелтели от ярости.

– Молчать! – рявкнул он.

Он повернулся к дикобразу.

– Пойди, скажи ему, что пришел его отец. Спрашивает его. Принес известие.

– Что принес, товарищ?

– Новость из Кастелоса. Пошел!

XIV

.

И правда, капитан Дракос, взобравшись на смотровую вышку – на расстоянии брошенного от товарищей камня – сидел там и крошил в руках кусок известняка. Он чернел на скале, скрюченный, с напряженно вытянутой толстой шеей, и казался в лунном свете волосатым медведем, готовым к прыжку.

Круглая, как шар, тяжелая голова, лицо, от глаз до шеи заросшее бородой, рябое, разгоряченное, а внутри – качаются, как на волнам, моря, которые он бороздил, порты, в которых бросал якорь, люди всех рас, которых он видел: белые, желтые, шоколадные, черные.

Темно-вишнёвое солнце – его ум – всходило над бесконечной тучной долиной и смотрело на землю, как голодный лев. Вначале ничего не могло разобрать: земля еще не проснулась, и нагота ее была прикрыта утренним туманом. Но мало-помалу невесомое покрывало начинало шевелиться, солнце приподнимало его, и оно просвечивало, превращалось в пар и оседало на траве росою. И являлась тогда залитая светом долина и глинистая желтая река, широкая, как море, а на ней рой крошечных лодчонок с изогнутыми носами и кормами, с квадратными черными и оранжевыми парусами, а в них – желтые человечки, орущие и скачущие, как обезьянки. И вдруг – трубы и барабаны, содрогается земля: миллионы желтых ног громыхают по камням и земле, спускаются с гор вниз. Взвилась в небо песня из бесчисленных ртов, дикая, радостная, победная, призывающая Свободу.

И с другой стороны, с песчаных холмов, с зеленых болотных трясин, двинулись с песней бесчисленные волны: круглые плоские лица, вылепленные из глины желтой реки, с раскосыми глазами, с обвислыми усами и длинными косичками. Упало на них утреннее солнце – заблестели лбы, винтовки, штыки, медные пуговицы на кителях хаки, красные и зеленые драконы на длинных и узких, как ленты, знаменах, а вверху, в голубом пылающем небе, стальные кровожадные рукотворные птицы. Они уже перевалили длинные стены, уже разрушили вековечные преграды, устремились на юг, захватили и разорили тысячи селений, истребили старых обессилевших аристократов с их мужеженским гаремами, дряхлых старух-аристократок с их мужеженскими гаремами, подняли из-за столов сытых, усадили за них голодных, прикрепили к стенам огромные красные полотнища с черными драконами и странными буквами, похожими на молоты, серпы и огрубленные головы, и прохожие подходили, останавливались и читали: «Пролетарии всех стран, ешьте и пейте. Пришел наш черед!»

Приходили из далеких селений гонцы с косичками, в соломенных остроконечных шляпах, босые, падали на землю, кричали, молили, лопотали торопливо, невнятно – только и разберешь, что несколько древних слов: голод, кнут, смерть! И отряды устремлялись в новом порыве, мчались на Юг, а впереди шла Свобода – вооруженный призрак, весь в крови – а за ней плелась бессмертная свора: Голод, Грабеж, Пожар, Резня. «Что это за люди спускаются с гор? Фу, какая вонь!»- спрашивали господа в бархатных шапочках, выглядывая из золоченых своих клеток. И в тот же миг им на головы падали с неба тысячи огненных языков и давали ответ.

Смотрело солнце на свои желтые отряды, попыталось сосчитать их, но потеряло счет. Довольно улыбнулось и устремилось дальше. Исчезла внизу под ним долина и широкая река, теперь оно проходило под джунглями, над влажными лесами, жаркими, полными скорпионов и ядовитых цветов. Душный воздух искрился от зеленых, розовых и голубых крыльев. Он весь гудел, звенел, трещал, как попугай. Пряный аромат камфоры, корицы и мускатного ореха... Солнце уже стояло высоко, звери возвращались к себе в логова – с окровавленной пастью, с набитым брюхом.

Не могло солнце пробиться сквозь джунгли, побагровело от гнева, и отправилось дальше. На лесных прогалинах – тысячи людишек, словно муравьи. Аннамиты, малайцы, яванцы, хрупкие, тонкотелые, с быстрыми горящими глазами, застыли в неподвижности, ждут. У одних в руках гранаты и винтовки, у других серповидные кинжалы и булавы, у третьих – знамена, раздвоенные, как жало, а на них – хохочущие львы, белые слоны и зеленые змеи. Поколение за поколением работало и голодало, сложив руки, покорю молчало. И вот, наконец, терпение истощилось. Пало на них солнце, нежно погладило иссохшие, измученные тела и улыбнулось.

Однажды вечером, когда закончили они работу и лежали ничком на побережье, тихонько плача, чтоб не услышали белые хозяева, сошел на берег новый, странный бог и покатился к ним по прибрежным камням, словно огромный круглый скорпион, словно колесо, ощетинившееся тысячью трепещущих рук с молотами и серпами. Тяжело прокатился новый бог по их крутым, кнутом иссеченным спинам, пронесся по деревням. На площади остановился, стал кричать. Что он кричал? Встали все, вытерли глаза, смотрели на него с радостью, с ужасом, не понимали, что он говорит, но сердца их рвались и ликовали. Они не знали, что живет в них дикий зверь, думая, что там – дрожащая затравленная белка, а это было сердце человека, что проснулся и вопил от голода.