– Стой! Куда?

Слова камнями застревали в горле, душили его, вырывались звериным рыком. Наконец, он совладал с собой.

– А почему? Он сказал?

– Ты не следуешь генеральной линии, ты что-то сказал и об этом узнали. Ты хочешь, говорят, поднять собственное знамя. Тебе больше не доверяют.

И, помолчав, прибавила:

– И потом, говорят, ты не торопишься взять Кастелос.

Грудь мужчины затряслась – воздух всколыхнулся от дикого смеха. Но смех резко оборвался, горло сжала судорога. Когда смеялся, он увидел, по крайней мере, показалось, что увидел свет. Он шагнул медленно, неслышно, легко ступая, как зверь, подошел к женщине, схватил ее за плечо.

– А может быть... – выговорил он, задыхаясь.

И снова замолчал. Впился глазами в голубые глаза, его тяжелое горячее дыхание обожгло женщине ноздри и рот. Она хотела отвернуться, но он схватил ее за затылок, не давая шевельнуться.

– А может быть...к – сказал он и вдруг сдавил ей шею, словно хотел задушить. – Подлая! – заорал он, – это же твоя работа, это ведь тебе выгодно, это выгодно твоему любовнику-недомерку. Ты же спишь и видишь, как стать командиршей!

Он схватил ее за запястья, стал выкручивать. Женщине было больно, но, закусив губы, она молчала. Пыталась вырваться, но разъяренный Дракос крепко держал ее.

– Подлая! – орал он. – Думаешь, уйдешь от меня? Пришла позорить наши горы? Пока идет война, сука, не понимаешь разве: нет ни мужчин, ни женщин. Есть только товарищи, братья и сестры. Когда кончится война, тогда воля ваша – крутите усы, крутите задами, сами разбирайтесь, как хотите! А тут явилась барыня и всех нас в дерьме вываляла!

– Я воюю за свободу, я свободна! Делаю, что хочу.

– Свобода это значит – делай то, что велит Идея, а не то, что хочешь ты.

– То, что ты говоришь – это для мужчин. А я женщина. Когда я смотрю на мужчин, у меня на уме одно: кого из них выбрать?

– Что ты в нем нашла? Недомерок, кривоногий, рыжий.

Он нагнулся к ней, заржав, как жеребец. Борода его касалась ее лица, колола щеки и подбородок. От груди ее поднимался густой запах кислого молока и горького миндаля. Жадно вдохнул этот запах мужчина, затрясся, прильнул лицом к лицу женщины, потом резко оттолкнул, занес кулак, но ему стало стыдно.

– Прочь, подлая! Прочь, меня не пачкай!

Но когда она, застегивая распахнувшуюся на груди рясу, шагнула, чтобы уйти, вдруг набросился на нее мужчина, схватил за затылок, пригнул ее.

– Пусти меня, пусти! – взвизгнула она. – Ты мне противен!

– И ты мне, и ты, – стонал над ней мужчина, впиваясь ей зубами в шею, – и ты, и ты!

– Пусти меня, пусти, ты мне противен!

Она отчаянно сопротивлялась, ногами, руками, ногтями, пытаясь вырваться и убежать. Сплетались, расплетались и снова сплетались их ноги. Мало-помалу, с ненавистью, с отвращением борьба превратилась в объятие. Женщина задыхалась от тяжелого невыносимого смрада немытого волосатого мужского тела.

– Оставь меня! – снова закричала она. – Я тебя ненавижу, ты мне гадок!

– И я тебя ненавижу, и я, сука, – отвечал он, раздирая на ней одежду.

Его душила ненависть, ему хотелось бросить ее наземь, растоптать тяжелыми ботинками. Он схватил ее за рясу, сильно рванул, и открылась белая потная круглая грудь. Мужчина схватил ее, зажал в кулаке, в голове у него помутилось. Женщина тонко, пронзительно вскрикнула, побледнела, глаза закатились блеснули белки.

– Нет! Нет! – зашептала она тихо, умоляюще, а грудь таяла от сладости и боли.

Она раскинула руки, привалилась к скале, ладони разжались, она уже не боролась и закрыла глаза.

– Сука! Подлая сука! Ты мне противна! – рычал над нею мужчина.

На мгновение услышала женщина: далеко-далеко, отсюда, на краю света, поют люди и воет собака. А потом вены на шее и бедрах вздулись, кровь в них гулко застучала, словно бич, а потом – глухая тишина, будто мир развалился и затонул. А волосатый мужчина на ней, сам того не желая, сам не ведая, что говорит, впивался ненасытно толстыми окровавленными губами в ее ароматное, покрытое золотым пушком тело и ворковал, как голубь, тихим, нежным, не своим голосом:

– Любовь моя... Любовь моя...

Сколько часов, сколько секунд прошло? Мужчина и женщина, обессилевшие, сидели теперь на камнях и с ненавистью смотрели друг на друга. Женщина вдруг уронила голову и зажала ее между колен, она почувствовала невыносимое отвращение ко всему своему телу, словно свалилась в навозную яму и не могла отмыться, отскрестись. Волны смрада прокатывались по телу. Она достала платок, стала яростно вытирать рот, шею, грудь. Платок напитался кровью.

Она подняла голову, исподтишка взглянула на мужчину: он с ворчанием ходил взад и вперед. Глаза его были прикрыты густыми бровям; громадные ручищи доставали до колен, он тяжело ступал, неуклюже, как медведь.