— Голова кружится, — сообщил мне Кишан. Я тут же поднялась и шагнула к полкам с препаратами. Нашла новокаин и физраствор. С другой полки достала антисептик, шприцы, капельницу с катетером и хирургическую иглу с ниткой из кенгута.

— Я тебя сейчас обколю обезболивающим, чтобы промыть и зашить рану, — предупредила я. Вряд ли пант понял несколько слов из моего предложения, но, что я имела в виду под словами "промыть и зашить", догадался точно. А также услышал мою просьбу: — Потерпи и не дёргайся, — на которую хрипло ответил:

— Хорошо, постараюсь.

Процедуру обкалывания новокаином кошак выдержал стойко. Не дернулся. Лишь изящный хвост тендуа извивался по полу… Хотя ему было больно. Очень. Я видела, как он едва сдерживается, чувствовала напряжение и даже боль. Мне было так по-настоящему больно вместе с чернышом. И я старалась закончить болезненную процедуру как можно быстрей.

Потом, тщательно промыв рану, установила капельницу на штатив. Кишан лежал, не двигаясь, при этом наблюдая за мной с лёгкими непониманием в глазах.

— Крови ты много потерял. Надо восполнить, — объяснила я. Пант ничего не ответил. Соглашаясь, моргнул в ожидании моих дальнейших действий.

И вот тут я немного расстерялась. Ставить катетер людям я умела. А кошкам, пусть и таким большим, нет. Как я найду вену под покрытой шерстью кожей? А перекинуться в привычное для меня тело Кишан не мог. Солнца нет. И когда появится, не ясно.

— Я ж не ветеринар… — тихо пробубнила я, но черный кошак меня услышал.

— Кто? — не понял он.

— В нашем мире так называют тех, кто лечит животных.

— Животных, — обиженно фыркнул Кишан. — Я для тебя животное?

— Ну… Прости… — стушевалась я. — На вид ты сейчас животное… И я боюсь сделать что-то не так…

— Ты справишься, Алла. Справишься…

Придется… Придется справляться. Пробовать, учиться.

Я велела чернышу вытянуть переднюю лапу, положить ее максимально удобно, чтобы потом не шевелить. Исследовала мохнатую конечность. И тут гениальная догадка пришла ко мне — побрить. Не думаю что кошак будет против. Да и шерсть отрастает быстро.

Сбегала до ванны, нашла новый станок и, прибежав обратно, принялась спешно брить кошачью лапу. Да, неаккуратно, оставляя проплешины. Эта бритва не рассчитана на такую густую волосатость.

За мной удивлённо наблюдали два жёлтых глаза, но из пасти кошки не вырвалось ни единого звука.

Сбрив ненужное, я попыталась попасть иглой в вену. Однако дважды промахнулась. Чертыхалась, злилась. И на себя, и на этот проклятый дождь, из-за которого я вынуждена лечить панта в кошачьем теле.

Кишан лежал смирно, бросая на меня уже слегка рассеянный взгляд мутных глаз. Он не спорил, не боялся. Доверял и покорно слушался. И от такого доверия хладнокровное спокойствие возвращалось.

Оно всегда срабатывало вовремя. Как будто в теле переключался тумблер. Раз — и все. Без лишних эмоций, голова соображает, а руки делают.

И катетер уже стоит. По прозрачному проводку капельницы стекает жидкость. Попадая в тело, постепенно восстанавливает необходимый баланс… Ведь заражение и воспаление вылечить можно, рану зашить, но… чаще всего живые существа умирают от другого — от потери крови.

А я не имею право позволить Кишану этого сделать! Так легко не отделается. Будет жить. Обязательно расскажет мне, где, а главное, с кем его носило все это время.

Я принялась зашивать рану. Скрупулёзно, аккуратно, старательно оставляя на теле черной кошки ровные швы. Кишан лежал практически неподвижно.

— Ты где был все это время? — спросила я, заодно проверив, в сознании ли мой кошачий пациент.

— Я уезжал из сурешиата, — отзвался Кишан.

— Знаешь, а я тебя ждала, — призналась я.

— Ну вот, я и пришел.

— За помощью…

— Мне больше некуда было идти, — ответил он, начиная медленно растягивать гласные.

— Почему?

— Я тебе потом все объясню… Потом, — черныш плавно проваливался в сон. И я, наложив последний шов, оставила свои вопросы.

Глубоко вздохнув, я поднялась с пола. Села на кушетку и вытянула затекшие ноги. И только сейчас заметила, что одета… Точнее сказать, я совсем не одета. На мне короткая, как топик, майка, поверх распахнутая рубашка, а на нижней части тела лишь трусы. Даже перчатки надеть я не удосужилась. Руки и вся моя немногочисленная одежда испачканы в иномирной крови. Я слезла с кушетки и подошла к раковине, чтобы вымыть руки. Невольно подняла лицо и посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на меня смотрело довольное и даже румяное лицо…