Шрифт:
Не то чтобы Джей пытался умалить ее актерские способности, боже упаси. Выглядело все отлично. Не присматривайся Джей так внимательно, и сам бы поверил в семейную идиллию.
Пожалуй, Рейнбоу отлично будет смотреться не только на тигровой шкуре. В его постели она будет выглядеть еще лучше. И в столовой… м… Рейнбоу и стейк…
Джей снова рассмеялся. Ну и мечты у него сегодня. Как у пещерного человека. Интересно, как Рейнбоу отреагирует, если он добудет для нее мамонта? Русские девушки – не такие оголтелые феминистки, как европейки или американки, так что может отреагировать и хорошо.
Решено.
Молись на ночь, мамонт.
– Отель Гайд-парк, улица Квинсуэй, милорд, – очень вовремя доложил Барри и спросил: – Будут еще указания на сегодня?
– Досье на Одоевски мне нужно через полчаса. Больше ничего срочного.
– Да, сэр.
Глава 7
Лиза
– Лизка! У меня проблемы, Лизка! Ты должна мне помочь! – обиженно загундосил младший двоюродный братец, едва я набрала его номер.
– Вадичка, если ты забыл, я в Лондоне. Так что экзамены я за тебя никак не сдам.
– Ты не понимаешь, Лизка, они ж меня убью-ют! – Вадька хлюпнул носом. – Они меня избили, Лизка!
– О боже…
Я прикрыла глаза, слушая Вадьку. Этот болван умудрился въехать на своей ржавой девятке в задницу «Лексусу», нахамить его владельцу и влететь на полмиллиона. За что там может быть полмиллиона, я понятия не имею, не разбил же он этот «Лексус» в хлам. Но судя по соплям и слезам, приложили его знатно, а чтобы не вздумал сбежать, отобрали паспорт и пообещали наведаться к нему домой, если завтра же не будет денег.
Полмиллиона. И где мне их брать? Это уже не говоря о том, почему опять мне?
– Чертов придурок! Понятия не имею, где ты будешь их брать. У меня столько нет и взять мне негде.
– Лиза, пожалуйста! Они ж бабулю с дедулей убьют! Они ж отморозки! Ты б их видела-а!
Я снова выругалась, длинно и от души. Чертов Вадька ударил в самое больное место. Его я бы послала на юх, а вот бабулю с дедулей – не могу. Они меня вырастили, выучили и сделали человеком. А не сопливым недоразумением вроде Вадьки, теть Лениного сына.
Теть Лена – это сестра моего отца. Она тоже меня немножко воспитывала, когда мама умерла, а папа… нет, не хочу о папе. И о теть Лене не хочу, хоть она и считает, что я ей по гроб жизни обязана. А раз ей, то и Вадьке.
А вот хер вам, я как в семнадцать поступила в Кулек, так и ушла жить из общаги семейной, трехкомнатно-люберецкой, в общагу институтскую. Всего на два года, потому что вышла за Кису и переехала к нему. Что не отменяет того, что бабулю и дедулю я на произвол судьбы не брошу.
– Они знают?
– Не-ет! – проныл Вадька. – Ты же знаешь деда, что я, дурак ему говорить?
– Ты – пенек обоссаный! – разозлилась я.
Знаю я дедулю, а то. Сначала всыплет оболтусу ремня, а потом свалится с сердцем.
– Лизка, ну ты-то… – шмыг носом, – чо ты орешь, я ж не винова-ат!
– Не виноват? Я б тебе и сама всыпала, придурку, с горкой! Иди у матери проси, она тебе гроб на колесиках покупала, пусть она и разгребает.
– У мамы нету-у. Ну Лизка, ну чего ты! У тебя папик богатый, чего ему этот лимон, подумаешь! Еще намалюет!
– Сам малюй. И не звони мне!
Я в ярости нажала отбой и прислонилась лбом к холодной сушке для рук. Телефон снова зазвонил: Вадька.
Едва попадая пальцами по значкам, я сбросила вызов и поставила телефон до завтрашнего утра на беззвучный режим. Не буду ему ничего обещать. Пусть сам хоть разок ответит за собственную дурь. Привык, детинушко стоеросовое, что ему все в попу дуют и сопельки утирают. Как же, любимый сыночка, детонька-кровинушка. Тьфу.
Дрожащими руками запихав телефон в сумочку, я плеснула в лицо холодной водой. И еще разок. А потом как следует умылась, размазывая тушь и косметику по лицу. В туалете трехзвездочной гостиницы не предусмотрены средства для снятия макияжа, так что – только вода, только хардкор.
Умывшись, я глянула хадкору в глаза. Чуть опухшие, немножко в черных разводах и самую малость бесстыжие.
– Ты получишь с Кисы двадцать штук, но не отдашь их ради спокойствия бабушки с дедушкой? И кто ты будешь после этого, Лизавета?
Отражение смущенно промолчало.
Еще бы не промолчало. Оно-то знает, что все я отдам. Не ради Вадьки, балованного сучонка, а чтобы дедулино сердце не сдало окончательно. Ему семьдесят два, он еще мужчина ого-го, но вот сердце… Один инфаркт он уже пережил, второй – вряд ли.