В дверь постучали. Вошел старшина:

— Старшина Чаркин явился по вашему приказанию, — доложил он.

— Подождите.

Достав из планшетки карту, Марин стал что-то вычерчивать, рассчитывать.

Старшина молчал.

— Сегодня, товарищ Чаркин, отправляемся в новый рейд, — прервал молчание Марин, продолжая вычерчивать на карте. — Запас продуктов на пять суток… Соберите людей, я сейчас приду.

…Первые семнадцать километров, пройденные по бездорожью, уже давали себя знать. Одна за другой поднимались сопки, покрытые лесом. Всякий раз, когда пограничники приближались к сопке, им хотелось думать — это последняя, не будет больше крутых подъемов, на которые надо взбираться без лыж, цепляясь за выступы; не будет больше головокружительных спусков с преграждающими путь поваленными деревьями, торчащими из-под снега камнями или скрытыми под сугробами расщелинами. Сломать лыжи в походе — значит погибнуть, отряд уйдет, и отставшему придется пробираться по чужой территории через сугробы и заносы. А сопки все возникали одна за другой и, казалось, им не будет конца.

К вечеру второго дня, когда, резко изменив курс, пограничники двинулись на запад, дорога пошла по относительно ровной местности.

Бойцы повеселели. Охватило желание перекинуться шуткой, покурить, но нельзя: шуршание лыж — и то могло их выдать.

Только под утро разведчики достигли цели. Перед ними ровная возвышенность с заснеженными кустами и деревьями. Лунная ночь позволяет видеть далеко.

Подняв к глазам бинокль, Марин старался рассмотреть склады и землянки. Они находились прямо перед ним. Левее высились сугробы снега, вокруг них — деревья, ясно — маскировка. Правее — сугробы поменьше. Вот из одного торчит что-то черное, не то труба, не то балка. Очевидно, влево склады, а это — землянки.

Еще в пути Марин разделил отряд на три группы: Иванов с частью бойцов остается на месте — это группа прикрытия, она, при отходе, вступает с противником в бой, дает возможность остальным уйти с пленными и трофеями. Марин со своей группой нападает на штаб, захватывает «языка», Чаркин — взрывает склады.

Такие задания они выполняли не раз, но в прежние походы имелись более точные данные о противнике.

Близость утра заставляла спешить. Чахлые кустарники вокруг складов чуть попозже будут для разведчиков плохим укрытием. Откладывать же операцию до новой темноты Марин не мог, и надо было дорожить каждой предутренней минутой.

Медленно ползут пограничники, стараясь глубже зарыться в снег, почти незаметно пробираются в двух направлениях.

Время от времени Марин приподнимает голову и напряженно следит за бойцами Чаркина. Они уже еле видны ему.

А Чаркин, оставив бойцов шагах в двадцати от цели, ползет вперед, к замаскированному соснами низкому бревенчатому сараю. Это, наверное, склад. Где часовой? Чаркин подполз к небольшому камню совсем рядом с сараем. Надо осмотреться…

Впереди вдруг показалась фигура часового. Он появился из-за угла, поглядел по сторонам, снова скрылся.

Чаркин подполз к самому складу. Ждать ли?.. Пробираться ли вдоль склада? Обостренный слух ловит малейший звук. Хруст снега становится все явственней… Опять из-за угла показался солдат, охранявший склад. Сейчас вскинет автомат и даст очередь…

Приготовившись к прыжку, Чаркин ждет. Солдат подошел ближе, посмотрел в сторону леса…

Одним прыжком Чаркин подскочил к нему, нанес удар…

По тянувшимся к отлично замаскированной землянке проводам, по стоявшему у входа часовому Марин безошибочно определил — штаб.

Часовой топтался на месте, похлопывая ногой об ногу, потирая озябшие руки. «Давно стоит, скоро должна быть смена…» — подумал Марин и жестом приказал лежавшему рядом бойцу бесшумно снять часового.

С беспокойством, все чаще и чаще поглядывал Марин на светлевшее небо, на все отчетливее вырисовывающиеся на его фоне деревья. Наступало утро. По кустарникам со своей группой подобрался к штабу.

Неожиданно в дверях землянки показался высокий немецкий офицер. На ходу он обернулся и, что-то сказав в землянку, громко захохотал. Его смех смешался с грохотом выстрела, и Марин с пистолетом бросился к нему.

Офицер, упав на колено, уперся одной рукой в снег, другой пытался вытащить револьвер. К нему на помощь уже выскочили двое без шапок, в расстегнутых мундирах. Прозвучало несколько выстрелов — немцы упали.

Справа, из-за дерева застучал автомат. Один из пограничников со стоном опустился на снег. Марин бросил в автоматчика гранату. Взрыв — и стрельба прекратилась.

У порога штаба все стихло. Ни звука не доносилось из землянки. Марин вошел в открытую дверь, замахнулся гранатой, но так и остановился с поднятой рукой: в отлично обставленной землянке на полу, около полированного кресла-качалки неподвижно лежала женщина. Белокурые волосы закрывали ее лицо. Сквозь изорванную одежду виднелось тело, все в ссадинах и кровоподтеках.

Марин быстро подошел к ней и отбросил волосы. Покрытое кровью, распухшее, в багровых синяках, лицо поразило его.

— Топпоева! — воскликнул он и обернулся к вбежавшим бойцам. — Помогите поднять…

Сашу положили на стол, прикрыли плащ-палаткой. Она лежала все так же неподвижно, а Марину все казалось — палатка шевелится.

Невозможно было смириться с мыслью, что эта молодая, такая смелая женщина мертва. На одну секунду напомнила она Марину другую — тоненькую и хрупкую, но тоже смелую, решительную.