Умрихин вздохнул, шумно очистил в сторону вместительный утиный нос и ответил без обиды, сумрачно:

— Нет, не понимаете вы моей участи! — Он высоко поднял палец. — А фамилию мою вы в счет кладете? Умри-хин! Попробуй-ка с такой фамилией на войне! С ней, бывало, и дома-то жить страшновато. Нет, дружки-товарищи, мне не миновать смерти!

— Конечно! — захохотал Дегтярев. — Лет через сто!

— Тебе, Семен, смешки все! Придется тебе туго в бою, ты в любую мышиную нору юркнешь — и был таков!

— Мне не будет туго! — дерзко ответил Дегтярев. — Уж если зачнется как следует бой, не полезу в нору, я не твоей породы!

— Ты что — мою породу?

— Ну, будет! — прикрикнул Юргин. — Сцепились дружки.

Все время молчавший Андрей, не вытерпев, тоже вмешался, — не любил он споров:

— Будет, будет, ребята! Вот охота! Давайте-ка лучше доедим, что у меня осталось. А ну, садись!

Все присели у окопа. Андрей развязал свой мешок и начал угощать товарищей домашней снедью: жареной говядиной, пирогами с морковью и калиной. "Как у нас дома там? — вздохнул он про себя, как вздыхал уже много раз за день. — Может, там уже немцы?" Подошли еще бойцы отделения Мартынов, Вольных, Глухань. Все они давно скучали о домашней стряпне и с удовольствием — второй раз за день — налегли на подорожники Андрея.

Солнце уже стояло низко над дальними урочищами. По всему рубежу продолжались работы. На ближнем пригорке, что был справа, злобно простучал пулемет: началась пристрелка.

— Вот и опять остановились, — невесело отметил Умрихин.

— Эх, много уж за неделю-то отшагали!

— И все отходим, все отходим!…

— А что сделаешь? — сказал Умрихин. — Сила!

— Да откуда у них больше сил-то! — вступил в разговор и Андрей. — У нас же больше народу! А машины…

— Машина дура, да немец на ней хитер!

— Хитрее его нет нации.

— Вот он и идет! И катит!

Дегтярев с досадой ударил костью в землю.

— Эх, да какой уж кусок отхватил!

Разламывая пирог с калиной, Матвей Юргин заметил на это угрюмо и резковато:

— Большим куском скорее подавится!

— Теперь он, этот Гитлер, — с видом старшего, больше всех пожившего, заговорил Умрихин, издали кидая в рот крохи, — теперь он прямо на Москву метит!…

— Метит? — воскликнул молоденький белобрысый боец Мартьянов. — Голов у них не хватит, чтобы дойти до Москвы!

— Москвы им не взять, пусть и не думают!

— Оно и пусть думают, да не взять!

— Нет уж! — закипел Дегтярев. — Чего-чего, а Москвы им не видать, как своих ушей! Не для немцев она создана. Весь народ наш встанет, а Москвы не отдаст. Не бывать этому никогда!

— Да, Москва… — задумчиво сказал Андрей, выбрав минутку, когда бойцы немного подзатихли. — Хороша же, говорят! Отдать ее — это вроде свою душу отдать. Я так понимаю.

И опять зашумели все солдаты.

Один Юргин, слушая их, молча трудился над пирогом с калиной. А когда солдаты начали, как бывало часто, толковать о том, что надо бы, дескать, сделать для спасения Москвы, для разгрома фашистских полчищ, идущих к ней, он заметил:

— А вот теперь чепуху начали городить. Да мы сами, если разобраться, во всем виноваты! — Он встряхнул на ладони маленький серый кремень: Видите? Иной подумает: на что он годен? Пустой камешек.

Юргин вытащил из кармана обломок рашпиля, подобранный на кресало, и ударил им по кремню. Во все стороны посыпались крупные искры. Коротко взглянув на бойцов, Юргин начал бить по кремню размеренно и часто…

— Видали?

— Это к чему же? — спросил Глухань.

— Каждому бы из нас, — сказал Юргин, — вот таким быть, как этот камешек! Каждому иметь в себе вот столько огня, силы да крепости! Да злости побольше! Черной, как деготь. Чтоб всю душу от нее мутило! И война сразу повернет туда! — Он махнул рукой на запад. — Повернет и огнем спалит всех этих фашистов, будь они трижды прокляты! Голову даю на отрез!

Он отодвинул мешок к Андрею, показывая этим, что пора кончать с едой, и мрачновато добавил:

— Их не лапшой кормить надо…

У Андрея запылало все лицо.

— Опять ты…

В это время со стороны долетел голос:

— Во-оздух!

И сразу, вскинув головы, все услышали тягучее шмелиное нытье моторов в далекой небесной вышине. Выйдя из-под серой, дымчатой тучи, немецкие бомбардировщики, черные на фоне неба, направились напрямик к рубежу обороны полка. По всему рубежу послышались привычные протяжные команды:

— Во-оздух!

— По ще-елям!

— Во-оздух!

Вскочив, Юргин сказал тихонько:

— В окопы!

Не доходя до рубежа, где остановился полк Волошина, ведущий "юнкерс" начал вырываться вперед. Во всех окопах скрылись каски. Но "юнкерс" дошел до обороны, не сбавив высоты, и, только пройдя еще немного над лесом, что был позади, круто пошел в пике, — и над округой пронесся дикий вой его сирены. Должно быть, летчик хорошо знал цель, на которую шел: он не тратил времени для осмотра ее с высоты. Только начали все остальные самолеты вытягиваться цепочкой, он уже сбросил свой смертный груз: далеко за лесом что-то рухнуло, как в пропасть, и еще раз, и еще, и окрест прокатилось гулко осеннее эхо…