Шрифт:
— Погота как, а?
— Дождь, — отвечала сторожиха.
— Опять работать нельзя! — возмущался Яша. — Вот бета, а?
День-деньской он рассматривал и перелистывал разные старые колхозные книги, оставленные в шкафчике счетоводом, рылся в ящиках столов, перебирал свои блокноты, сосредоточенно чертил и составлял что-то похожее на ведомости. Иногда заходил, гремя палкой, прихварывающий завхоз Осип Михайлович. Он садился на лавку, вытягивал правую ногу, клал рядом с ней палку, начинал дымить самосадом. Грустно посматривая на Яшу, склонившегося за столом Степана Бояркина, он горько кривил губы, качал головой, спрашивал:
— Как дела, товарищ заместитель?
— А, Осип Михайлович! — Яша отрывался от бумаг. — Итут! — отвечал он радостно. — Ничего, итут!
— С молотьбой-то как? Задержка?
— Вон погота!
— Эх, Яша, Яша! — вздыхал Осип Михайлович. — Вот она какая, жизнь-то, а?
Поговорив с Яшей, завхоз уходил, гремя палкой пуще прежнего. А Яша, устав возиться с бумагами, обедал со сторожихой, а затем начинал лепить из вара фигурки коров и лошадей. Как-то он отыскал в кладовой небольшой бочонок, до половины наполненный варом. Теперь он держал его в комнате и от безделья и тоски часто занимался лепкой. На одном подоконнике паслось стадо коров, на другом — играл косяк сытых коней. Но Яша хотел, чтобы в его "колхозе" было все больше и больше скота. Выпуская на пастбище новую корову или коня, он смотрел на них сияющими глазами и радостно потряхивал красивыми кудрями.
VIII
Среди ночи произошло событие, которое всполошило всю деревню. Вдруг поднялись и тоскливо, нудно завыли собаки. Ольховцы бросились к окнам. За южной окраиной деревни плескалось, брызгая искрами в осенней тьме, большое пламя. Все догадались: горят скирды.
Шлепая по густой грязи, со всех дворов бросились ольховцы за деревню. И верно: горел крытый ток, устроенный на отшибе, и сложенные вокруг него скирды ярового хлеба. К току нельзя было подойти близко; всю крышу обвивал огонь, скирды со всех сторон дышали жаром, и ветер крутил вокруг них густой белесый дым. Всем было ясно, что хлеб подожжен и что поджог — дело рук своих людей. Ольховцы долго толпились вокруг пожарища и горевали:
— Пропал хлебушко!
— Ему так и так пропадать!
— Там что было бы!
— Свои зажгли! Кому больше?
Побывал на пожарище и Яша Кудрявый. Но одет он был плохо, в худом пиджачишке, и сторожиха Агеевна, по совету сельчан, быстро увела его домой. Дома, отогреваясь у печи, они погоревали о хлебе.
— Ай, бета! — сказал Яша, тряхнув кудрями.
— Сеяли, сбирали, — всхлипнула Агеевна.
С чужих слов Яша объяснил ей:
— Свои зажгли. Кому боле?
И только они собрались было досыпать ночь, случилось совершенно неожиданное: в углу, где, бывало, сидел счетовод, раздался резкий звонок телефона. О телефоне уже забыли, он бездействовал несколько дней, и вот такая притча.
— Батюшки! — заметалась Агеевна. — Он чего это? Чего он звонит? В полночь-то?
— Из района! — догадался Яша и бросился к телефону.
Раньше, бывая в правлении колхоза, он всегда с нетерпением ожидал телефонного звонка, особенно, когда не сидел за столом счетовод. Когда раздавался звонок, Яша кидался к телефону, осторожно прикладывал к уху трубку и, дохнув в нее, отвечал с важностью:
— Та, та, Ольховка! Та, слушаю! Кого? Сейчас!
— Это ты, Яша? — спрашивали из Болотного.
— Я, я! — весь сияя, отзывался Яша.
— Ну, как живешь-можешь?
— Живу хорошо, товарищ претсетатель.
— Как дела у вас в Ольховке?
— Тела итут!
— Ну, ладно, Яшенька, бывай здоров, — говорил в заключение районный начальник. — Бояркин-то здесь?
— Зтесь, вот он!
— Дай-ка ему трубку!
Яша знал, что ночами всегда звонят из Болотного по особо важным делам. Волнуясь, он дал ответный звонок, приложил к уху трубку и сразу услышал твердый, сильно дребезжащий голос. Вначале Яша никак не мог разобрать ни одного слова и, перебивая долетавший издалека голос, закричал, как всегда:
— Та, та, Ольховка! Та, слушаю!
— Ольхоффка, да? — раздалось наконец внятно.
— Та, та!
— Горит ваш дерефна, да?
— Зачем теревня? Скирты горят!
— Кто? Что такой есть кирты?
— Скирты, скирты!
Несколько секунд трубка молчала. Там, в Болотном, около телефона чуть внятно разговаривали два человека. Потом мембрана задребезжала с излишней силой:
— Клеб, да?
— Та, та, хлеб!
— Кто поджигал?
— Свои зажгли! — ответил Яша. — Кому боле?
— Кто свои? Ваш дерефна?
— Где узнать! А только все говорят — свои!
Трубка вновь затихла на несколько секунд. Волнуясь, Яша дунул в ее рожок, и опять, с прежней силой, раздался сухой дребезг мембраны:
— Ты кто есть?
Яша заулыбался во все лицо.
— Я? Заместитель претсетателя. Ага, заместитель. Претсетателя нету, а я зтесь…
Сторожиха Агеевна слушала разговор сначала от печи, затем подошла ближе к Яше, — каждая морщинка на ее старческом лице выражала крайнее напряжение и беспокойство. И вдруг она, шагнув к Яше, выхватила у него трубку, а самого молча оттолкнула прочь. Торопливо откинув с уха прядки волос, она приложила к нему трубку и закричала во весь голос, словно соседке через двор: