Шрифт:
…Ерофей Кузьмич стоял у телеги, попыхивая цигаркой. Увидев Марийку, он скривил скулы, как от зубной боли, потряс головой, — на его щеках и светлой бороде засверкали слезы.
— Чуяло мое сердце! — прошептал он дрожащим голосом. — Ох, чуяло! — И еще раз потряс головой.
Марийка подошла к телеге.
— Поехали, папаша!
— Эх, Андрюха, Андрюха! — завздыхал Ерофей Кузьмич и, бросив цигарку, направился к лошади.
Увидев на телеге две аккуратно свернутые плащ-палатки, Марийка сразу изменилась в лице…
— Это я тут… по пути… — смущенно подал голос Ерофей Кузьмич. Добро-то хорошее, не пропадать же…
Оторвав от свекра темный взгляд, Марийка обошла телегу и порывисто направилась к дороге. Ерофей Кузьмич, подбирая вожжи, окликнул ее:
— Манька, ты куда? Ты чего?
Марийка остановилась, ответила негромко:
— Поезжайте одни. Я пешком пойду.
Двигая ноздрями, Ерофей Кузьмич долго смотрел ей вслед. Когда полушалок Марийки замелькал над кустами, плюнул под ноги.
— Тьфу! Вот норовистая баба!
VI
К вечеру совсем занепогодило. Низко над потемневшей землей и лесами бесконечной чередой потянулись сумеречные тучи. Иногда ветер размашисто засевал землю то мелким дождем, то снежной крупкой.
До Ольховки Марийку подвез случайный проезжий беженец. Смеркалось, когда она, простившись с попутчиком, свернула с дороги и стала подниматься к своему огороду оврагом. Усталая, продрогшая, она с трудом шла тропинкой, белой от снежной крупки. И только подошла к своей бане, из дверей ее показался человек.
Марийка вскрикнула и попятилась.
Человек был в военной форме, но босый, без пояса и пилотки. И хотя уже спускались сумерки. Марийка разглядела его с одного взгляда: он очень молоденький, веселой светленькой породы, а лицо у него опухшее, в подтеках и ссадинах, и правый глаз — узенькая щелка на большой засиневшей опухоли. Открыв губы, паренек улыбнулся простенькой, доброй улыбкой и, заикаясь, сказал онемевшей Марийке шепотом:
— Н-не бойсь! Чего б-боишься?
Он зябко отряхнулся, вышел к тропе.
— Немца нету в де-деревне?
— Нету, нет, — еще дальше отступая, ответила Марийка.
— Да ты что б-боишься? Или не узнала?
— Батюшки! — тихонько ахнула Марийка. — Никак ты, Костя?
— К-конечно, я самый…
— Ой, напугал-то как! Чего ж ты тут?
— З-зови домой! — Костя переступил босыми ногами по крупке. — Видишь? Там расскажу. Эх, и холодина завернул! Вроде з-зимой запахло…
— Господи, ноги-то! Пошли!
— Вот з-з-за это спасибо!
— Погоди, а зачем картавишь так?
— К-контузило, — пояснил Костя. — А к-комбат у вас?
— Командир-то? У нас.
— Я… я так и знал. Ну, п-пошли скорее! Окоченел я. — Шагая следом за Марийкой, он сознался: — Я давно п-порываюсь зайти, да хозяина боюсь.
Марийка обернулась.
— Отчего же?
— Иди, иди! Не скажешь? Т-темноват он.
Возвращаясь в Ольховку, Ерофей Кузьмич поймал в небольшом придорожном леске доброго строевого коня светлой серой масти, — много их, распуганных войной, бродило без догляда в те дни. Этого коня Ерофей Кузьмич счел за божий дар и до сумерек хлопотал в сарае, готовя ему стойло. Но и в работе он не смог забыть о ссоре с Марийкой. "Вот чертово семя! — ругался он, думая о дерзкой и непокорной снохе. — Какую ведь смуту заводит в доме! И все не так, все не так! Что ни день — новая канитель. То из деревни тащила к дьяволу на рога… Тут опять этого… командира привела. Привела, а умом не подумала — зачем? Какая с него теперь польза? Только хлеб жрать? А заботы с ним сколь? А тут вовсе зря сбесилась. Ну, скажем, взял я эти палатки… Так чего ж тут такого? Сейчас такое время, что все сгодится в хозяйстве…"
Только Ерофей Кузьмич вернулся со двора, пришла Марийка. Вслед за ней на пороге показался окоченевший от холода, избитый Костя. Ерофей Кузьмич так я остолбенел от нового лиха. Большого труда стоило ему сдержать свой гнев. Не отвечая на приветствие, он проводил Костю взглядом до дверей горницы, где лежал Лозневой, а затем, дыша тяжко и гневно, бросил снохе через плечо:
— Все? Или еще будут?
В горнице раздался крик Лозневого. Увидев Костю, он начал подниматься, сбрасывать с себя одеяло.
— Костя, и ты? И ты здесь?
В раскрытых дверях горницы стояли Алевтина Васильевна, Марийка и Васятка, с любопытством наблюдая за встречей. Костя взглянул на них здоровым левым глазом и, виновато улыбаясь, показал на свои грязные ноги:
— Наслежу я вам…
— Иди, иди! — разрешила хозяйка.
— Костя, дорогой, да как ты?
Костя обтер ладонью мокрое, опухшее лицо. На левой, скуле у него была особенно большая ссадина — будто дернули по ней теркой.
— Что вы, т-товарищ старший лейтенант! — сказал он, направляясь к кровати. — Да разве я м-могу оставить вас? Как я опознал вас в к-колонне, так и сказал: теперь вместе! От к-комбата я ни шагу!