Минус-корабль
вернуться

Парщиков Алексей
Шрифт:

Багульник

В подземельях стальных, где позируют снам мертвецы,провоцируя гибель, боясь разминуться при встрече,я купил у цветочницы ветку маньчжурской красы —в ней печётся гобой, замурованный в сизые печи.В воскресенье зрачок твой шатровый казался ветвист,и багульник благой на сознание сыпал квасцами.Как увечная гайка, соскальзывал свод с Близнецами,и бежал василиск от зеркал и являлся на свист.

«Статичны натюрморты побережья…»

Статичны натюрморты побережья:трофеи солнца и мясная лавка,где нас вода ощиплет и разрежет,чтоб разграничить голову и плавки.Засовы ящериц замкнут на валунахбезмолвие. Оно застрянет комом.Висит, модели атома верна,сферическая дрёма насекомых.Соборное вместилище лесов.Высоковольтный дуб на совести заката.И глупая лоза. И куклы сов.И польский камышей. И зависть музыканта.

«Тот город фиговый – лишь флёр над преисподней…»

Саше Монастыренко

Тот город фиговый – лишь флёр над преисподней.Мы оба не обещаны ему.Мертвы – вчера, оживлены – сегодня,я сам не понимаю, почему.Дрожит гитара под рукой, как кролик,цветёт гитара, как иранский коврик.Она напоминает мне вчера.И там – дыра, и здесь – дыра.Ещё саднит внутри степная зона —удар, открывший горло для трезвона,и степь качнулась чёрная, как люк,и детский вдруг развеялся испуг.

«Как бережно отпаривают марку…»

Как бережно отпаривают марку,снимается с Днепра бумажный лёд.Переводной картинкой каждый годмне кажутся метаморфозы марта.И как всегда, нисколько не иначе,церква кристаллизуется из снов.Вся первый приз, она в балетной пачкебелилами запачканных лесов.Магнитная, серьёзная вода,в ней полнота немых книгохранилищ,в ней провода запущенных удилищи тронного мерцанья правота.Опять причал колотит молоткомпо баржам – по запаянным вселенным,и звук заходит в воду босикоми отплывает брассом постепенно.

Киев, 1973

Угольная элегия

Под этим небом, над этим углемциклон выдувает с сахарным гуломяблоню, тыкву, крыжовник, улей,зубчатыми стайками гули-гулиразлетятся и сцепятся на крыльце,стряхивая с лапки буковку Цэ.В антраците, как этажерка в туче,нa солнце покалывает в чёрном чудебарабанчик надежд моих лотерейных —что тащит со дна своего уголь?Шахтёры стоят над ним на коленяхс лицами деревенских кукол.Горняки. Их наружности. Сны. Их смерти.Их тела, захороненные повторномежду эхом обвалов. Бригады в клетяхедут ниже обычного, где отторгнуткамень от имени, в тех забояхкаракатичных их не видать за мглою.Кладбища, где подростки в Пасхугоняют на мотоциклетах в касках,a под касками – уголь, уголь…Их подруги на лавках сидят в обновках,и кузнечик метит сверкнувший уголобратной коленкой.На остановкеобъятая транспортным светом дева,с двумя сердцами – когда на сносях,опирается на природу верой,может ходить по спине лососьей,чернота под стопой eё в антрацитах,как скомканная копирка в цитатах,нежит проглоченное в Вавилонезеркало – ловишь его на сломе!Подземелье висит на фонарном лучике,отцентрованном, как сигнал в наушнике.В рассекаемых глыбах роятся звери,подключённые шерстью к начальной вере.И углем по углю на стенке штольния вывел в потёмках клубок узора —что получилось, и это что-то,неразбуженное долбежом отбора,убежало вспыхнувшей паутинкойк выходу, выше и… вспомни: к стадудитя приближается,и в новинкупуть и движениеока к небу.

Из книги «Фигуры интуиции»

Lucy in the Sky with Diamonds

Ещё до взрыва вес, как водоём,был заражён беспамятством, и телорубахами менялось с муравьём,сбиваясь с муравьиного предела.Ещё до взрыва свечи сожжены,и в полплеча развёрнуто пространство,там не было спины, как у Луны,лишь на губах – собачье постоянство.Ещё: до взрыва не было приметиных, чем суховей, иных, чем тихо.Он так прощён, что пропускает свет,и в кулаке горячая гречиха.Зернился зной над рельсом и сверкал,клубились сосны в быстром оперенье.Я загляделся в тридевять зеркал.Несовпаденье лиц и совпаденье.Была за поцелуем простота.Зa раздвоеньем – мельтешенье ножниц.Дай Бог, чтобы осталась пустота.Я вижу в том последнюю возможность.Хоть ты, апостол Пётр, отворисвою заледенелую калитку.Куда запропастились звонари?Кто даром небо дёргает за нитку?

«О сад моих друзей, где я торчу с трещоткой…»

О сад моих друзей, где я торчу с трещоткойи для отвода глаз свищу по сторонам,посеребрим кишки крутой крещенской водкой,дa здравствует нутро, мерцающее нам!Ведь наши имена не множимы, но кратныраспахнутой земле, чей треугольный ум,чья лисья хитреца потребуют обратнобезмолвие и шум, безмолвие и шум.

«Темна причина, но прозрачна…»

В. Данчуку

Темна причина, но прозрачнабутыль пустая и петля,и как на скатерти змея,весть замкнута и однозначна.А на столе, где зло сошлосьсредь зависти клетушной,как будто тазовая кость,качалось море вкривь и вкосьсветло и простодушно.Цвёл папоротник, и в ночикупальской, душной, влажнойпод дверью шарили рвачи,a ты вертел в руках ключиот скважины бумажной.От чёрных греческих чернилдо пёстрых перьев Рима,от чёрных пушкинских чернилдо наших анонимных,метало море на рогапод трубный голос мидийслогов повторных жемчугав преображённом виде,то ли гармошечкой губнойнад берегом летало,то ли как ужас – сам не свой —в глуши реакции цепнойсебя распространяло.Без моисеевых страстейстремглав твердеют воды,они застыли мощью всей,как в сизом гипсе скоростейбеспамятство свободы.Твой лик условный, как бамбук,как перестук, задаромбыл выброшен на старый кругиспуга, сна, и пахло вдругсожжённою гитарой.И ты лежал на берегуводы и леса мимо.и море шепчет: ни гу-гу.И небо – обратимо.