Шрифт:
— Есть, — шевелю пальцами, — схемы… Интересные! Но, дядя Фима! Утром — деньги, а вечером — схемы [3] !
Бляйшман часто заморгал, и неожиданно вытащил носовой платок, трубно высморкавшись.
— Эстер! Золотце! — сияя с видом отца, узревшего аттестат зрелости отпрыска, с приложенной к нему золотой медалью, — Наш Шломо стал таки совсем взрослым! Он таки понял за деньги, и не постеснялся спорить!
Седьмая глава
3
Утром деньги, вечером стулья — популярная фраза из романа «Двенадцать стульев», которую произнес монтёр Мечников во время «торга» с Остапом Бендером.
— Шалом алейхем [4] , — поприветствовал я Бляйшманов, заходя в большую столовую, по-восточному пышную и несколько аляпистую, с богато накрытым столом, — О! Я таки понимаю, шо вижу перед собой своего кузена Ёсю? Ни разу не виденного, но заочно горячо любимого?!
— А ты не верил, — непонятно сказал дядя Фима сынуле, — алейхем шалом [5] !
— Алейхем шалом, — почти синхронно выдохнули Эстер и Иосиф, тяжеловесно пристраивая грузные телеса на свои места.
4
Мир тебе! Можно также перевести как «Мир дому твоему».
5
И тебе (желаю) мира.
Ёся Бляйшман оказался несколько рыхловатым и ни разу не атлетичным, но довольно таки рослым молодым парнем, обрастающим неровной, несколько облезлой юношеской бородкой. Близоруко щурившийся и сутулившийся, он глядел на меня сквозь пенсне вполне себе доброжелательно, и если мине таки не показалось, то с лёгким таким оттенком весёлого удивления.
— Мине говорили за твой университет, — сказав большое да всем блюдам, начал я светскую беседу, как и полагается человеку вежественному, а тем более угощаемому, — Есть таки чем поделиться по этому интересному поводу? Поменялось отношение профессуры и однокурсников за героического, но нелюбимого властями папеле?
— Профессура как была, так и да, — отозвался Ёся в тон, — а среди некоторых однокурсников я внезапно стал чуточку популярен за героический образ папеле. Ну а среди других как бы и тоже да, но в совсем ином роде. И такая себе политическая буря в стакане вокруг мине началась, шо я подумал — надо оно мине или нет? И решил, шо таки нет!
— Потому как оно может и интересно, и даже немножечко гордо о таком рассказывать, но сильно потом! — он чуточку виновато пожал плечами, как бы смиряясь со своей ни разу не геройской сущностью, — А страдать за што-то там здесь и сейчас ни разу не интересно.
— Была возможность пострадать, или таки ой на всякий случай? — осведомился я, накладывая вкусное через немогу. Но буду!
— Таки да! Одним я был интересен в образе бледного видом страдальца, за которого можно обличать и клеймить власти. Другие хотели видеть мине ровно там же, но с совсем иными целями, назидательно-воспитательными для других. И шо характерно, оба два с редкостным единодушием подпихивали мине на алтарь свободы и назидательности.
— Так што, — он весело развёл большими, пухлыми руками, — я таки сильно подумал, а потом подумал ещё раз, и решил, шо мине это сильно неинтересно.
Ёся откровенно забавляется, перейдя на одесско-идишский суржик. Когда ему надо, то русский говор у него становится отменно чистым, и даже без никакой картавости. Такой себе отчётливый петербургский слог, потомственный при том.
— И насколько нет?
— Настолько, шо я буду учиться в лондонском университете. Я пока здесь, но документы уже там.
— Голова! — восхитился я, — Такие связи, это всем связям да! Через папеле с Одессой и всем югом, а чуть теперь и со Стамбулом. А через себя с Петербургом и Лондоном! Есть за што радоваться!
— А ты точно не из наших? — недоверчиво сощурился Ёся, поглядывая попеременно то на меня, то на папеле.
— Из наших, но не ваших, если не говорить за вовсе уж далёких. За тех не поручусь. Все люди братья! — и после короткой паузы озвучил ещё и выданное подсознанием, — Все бабы — сёстры! Дядя Фима заржал самым неприличным образом, Ёся только фыркнул на столь грубый юмор. Тётя Эстер попыталась было обидеться, но тоже засмеялась визгливо.
«— Толерантностью и феминизмом пока не пахнет!» — озвучило подсознание, снова заткнувшись.
Ну и дальше так продолжили — с одессизмами и ёрничаньем через всё подряд. Мне — почему бы и не да, ну и немножечко обезьянничанье. А Бляйшманам — ностальгия и глоток родного воздуха.
— Да! — вспомнилось за недавнее, — Мине показалось, или временный как бы дядя Хаим, несколько избыточен для роли перевозчика маленького мине? Пусть даже и мине с немножечко контрабандой.
— За Тридцатидневную войну [6] помнишь? — погрустнел дядя Фима, — Ну и вот!
— Дефицит нееврейских кадров через турецкую нетерпимость и подозрительность к грекам?
6
Первая греко-турецкая война 1897 (греч. 1897), известно также как Тридцатидневная война и Чёрный '97 в Греции — военный конфликт между Грецией и Османской империей.