В этот одуряющий клубок травяных запахов вплетались нотки выпечки, тонкими ручейками тянущиеся с дач, да лёгчайший, еле уловимый парфюм молоденьких девушек. Запах юности и лета, от которого кружатся головы и снятся горячечные сны.

Придерживая рукой шляпку, Лиза Елбугова проводила взглядом пролетевший в небе ветролёт, упавший вскоре во дворе одной из бутовских дач.

— А знаете, — сказала она с еле уловимой ностальгической улыбкой, тщательно отрепетированной перед зеркалом, — я нашего бутовского робинзона видела в Одессе! Важный такой, с красивой еврейской девочкой под руку. Решила было, что перепутала, но нет!

Краем глаза девушка отслеживала реакцию Вольдемара. Тот старательно делал равнодушный вид, но вздувшиеся на миг жилы на шее и раздувающиеся ноздри говорили об обратном.

— Подробностей не знаю, — продолжила она, — слышала только, что история его похождений несколько криминальная.

— Бойкий мальчишка, — засмеялась подруга, — такой далеко пойдёт! Или купцом первогильдейским станет, или главарём разбойничьей шайки!

— Какой хороший день сегодня, — закрыла опасную тему Лиза, — может, устроим пикник?

— И в фанты сыграем! — ломающимся юношеским баском предложил один из кавалеров.

— Да, да, — заторможено кивнул Вольдемар, — непременно!

Лиза засмеялась заливисто, и подхватив подругу под руку, бросилась бежать. Мужчины! А она — вот так, чужими руками… За унижение — мстят!

— Болваны! — длинная указка хлёстко бьёт парте, — Боже, каких идиотов я вынуждена учить! Родители ваши… а-а, как же вы мне надоели!

Слушаем беснующуюся классуху с отупелым равнодушием. Монологи такого рода повторяются с удручающейся регулярностью, а попытки справедливцев дать отпор натыкаются на слаженное сопротивление не только всей педагогической «стаи товарищей», но и родителей. Людей из нас делают! А мы, сволочи такие, не ценим!

Оскорбления цикличны и удивительно однообразны, повторяясь раз за разом. Наизусть уже. Сперва — вызов к доске заведомо слабого или неготового ученика, потом длинное, тягучее «как бы вытягивание», больше похожее на плохо замаскированный моральный садизм. Оскорбительные, но-как-бы-воспитательные вопросы, на которые в принципе нельзя дать нормальный ответ, и наконец — монолог.

Низенькая её фигурка в форме клизмы подрагивает у учительской кафедры. Взмах указкой… в такт содрогаются массивные жирные бёдра, обтянутые обкошаченной мятой юбкой, с лица падает капля пота. Взмах… уводя глаза вниз, натыкаюсь взглядом на жирные ноги без чулок, густо покрытые щетинистыми чёрными волосками.

Мерзость. Неуважение к себе и нам. Ноги эти, вечно немытые перхотные волосы, затянутые в сальный пучок на макушке. Перхоть на воротнике и плечах, запах пота.

Учёба, когда невнятное бормотание у доски, без какой-либо оглядки на происходящее в классе, сменяется периодами буйной, истеричной активности. А ведь математика, а не какая-нибудь история, где достаточно просто прочесть учебник. Основа основ, царица наук.

Ненавижу! Школу эту, учителей с их фактическим нежеланием учить и круговой порукой, бесконечные стрелки и разборки после школы!

Желание вырваться из этого болота. Яркое, неугасимое!

Я…

… смог.

Сорбонна! Сам, без каких-либо связей и денег. По вечерам учился, ночами. Аттестат зрелости, полученный в чужой стране. Смог! Поступил. Вырвался.

А другие не смогли. Не хуже. Просто — поверили. Обвинениям в тупости, никчёмности, постоянным кликушеским пророчествам о грядущем алкоголизме. Не выплыли.

Слабые? Отчасти. А ещё — сложно выплыть, когда тебя постоянно — по голове. Сама жизнь, в лице учителей, вусмерть замотанных родителей, и просто — российская действительность. Сорбонна, университет Париж-юг, факультет механики и автоматизации. Студент!

Погладил тёплую под солнцем колонну Сорбоннской церкви. Смог! Доказал.

А… кому? Задумываюсь, и понимаю, что уже неинтересно писать бывшим одноклассникам и пацанам с раёна. Хвастаться. И они мне тоже — неинтересны. Может, матери? Может… потом, как-нибудь.

Некоторое время не мог понять, кто я и где. До чего детально! А эмоций! Вот зачем мне эта Ольга Михайловна? Нет бы чего полезного по инженерной части, но там в час по чайной ложке присыпается.

Поворочался без сна, и отщёлкнул часы. Рассвет скоро, ну да и не засну больше.

Умылся наскоро, зубы почистил, да и бегом до моря, провожаемый редкими взбрёхами собак и здоровканьем тётушек, вышедших кто за водой, а кто и на рынок.

Плавал чуть не час, до ломоты во всём теле и посинения, а потом назад, всё так же бегом.