— Ну… ты как?

— Живой! — вырвалось само, а потом подумал, и повторил ещё раз, уже твёрдо, — Да, живой! Захотелось объяснить, как это здорово — просто жить! Без дикой головной боли, от которой хочется зарезаться, галлюцинаций, скручивающих всё тело болезненных спазмов, тяжелого духа инфекционного отделения. А потом и передумал… да и зачем? Не поймёт. Сам может подумать иначе, но нет. Не поймёт.

Солнце, обдувающий кожу ветерок без запахов больнички, это уже — много. Почти счастье. Даже и без почти!

Дышать полной грудью, а не судорожно хватать пахнущий лекарствами воздух, через судороги и боль. Как объяснить, што отсутствие боли — уже радость?

Даже запах табачища от возчика, ядрёный лошадиный пот и цоканье копыт по булыжной мостовой, для меня симфония торжествующей жизни. Моей!

— Ничево, — ободряюще улыбнулась тётя Песя с сиденья напротив, почувствовав што-то эдакое всем своим женским нутром, — ничево… Зато теперь можешь не бояться этой заразы!

— … никто у нас больше и не заболел, — рассказывает уже известное Фира, прижавшаяся к левому боку и не отпускающая мою руку.

— Менделя забрали! — перебивает её Мишка.

— Да ну! — небрежная отмашка маленькой ручкой, — Он спятил, а не зачумился! И так-то придурковатый был, а после смерти мамеле его как мешком с несчастьями по голове ударили. — Представляешь?! — большие её глаза, уже отплакавшиеся, заглядывают в мои, — Жертву принести задумал! Как во времена Исаака и Авраама! Я та-ак напугалась…

Рука прижимается к сердцу, а глаза круглятся для пущей доходчивости.

— … если бы не Миша… — Брат фыркает смущённо, отворачиваясь, — тот с ножом, а он его костылём — на! И Хаима, мелкий который, за шиворот от Менделя в сторону. Спас! А сам стоит на одной ноге, и руки в стороны. Не пускает. Бледный, сам только ходить заново начал, а вот! Представляешь?!

Я представил, проникся, и вопросительно укоризненно посмотрел на Мишку.

— А што рассказывать? — брат дёрнул плечами нарочито небрежно, — Так… спятил, и мелкого на стол, што во дворе. А сам про жертву очистительную, и глаза навыкате! Меня больше знаешь што напугало? Нож каменный! И не поленился же обтесать булыган! То есть не абы што, а план такой, сумасшедший.

— Ну и… — снова дёрганье плечом, — врезал. Он же так… сопля — што по конституции телесной, што по характеру. Даже и сумасшедший трусанул. А там его тётя Хая, которая Кац, ка-ак с разбегу — бамц! И скалкой по руке, и как ветку сухую. А потом и скрутила. Орал! И от боли, и от сумасшедшести своей. Даже и не разобрать, от чево более.

— А мужики? — поинтересовался я.

— Днём дело было! Только бабы и детвора во дворе. Да! Карантин-то сняли! Не так сняли, штобы и совсем, но хотя бы не как звери в зоопарке сидим.

— Мишеньку сильно на Молдванке зауважали, — горделиво сказала тётя Песя, считающая нас всех скопом за близких родственников, — за такой наш характер! Это — да! Мужчина.

Непослушное после болезни тело пришлось заново приучать двигаться. Приручать. Кажется, как ни повернись, а всё неловко, неудобно, необмято. Не тело, а башмак неразношенный! Сплошной скрип по всему телу, да мозоли болезненные.

Какие там танцы с акробатикой! Ходим на пару с Мишкой с тросточками, чисто франты одесские. Медленные такие прогулки поутру до Дюковского парка, там до-олго сидим на лавочках — отдыхаем, с силами собираемся.

Сядем в теньке, задами костлявыми брусы лавочные подопрём сверху, да глаза щурим устало. Нет-нет, да и задремлем. А как же, такие усилия!

Запахи листвяные вдыхаем, кузнечиков слушаем, да на публику гулящую глазеем, не без ответа. Про меня, оказывается, даже и в газете было! Узнают.

Не так, штобы серьёзно и как-то хорошо, а просто — жертва чумы, выздоровел. На абзац. Ну и славословица медикусам одесским на парочку. И властям панегирик, куда ж без этого! Спасители. Отцы родные.

Отсидимся так, отдремемся, мороженным силы подкрепим. Потом читаем, или чаще в шахматы играем, Мишка вслед за мной пристрастился. Быстро учится!

Саньке это ни разу неинтересно, он в парке мольберт раскладывает чуть в сторонке. Иногда подходят гуляющие, смотрят. Бывает, што и покупают. Ни много, ни мало, а от червонца до двадцати пяти рубликов.

Знаменитость! Иллюстратор «Сэра Хвост Трубой», ни разу не шутка! Покупают если, так непременно подписать просят.

Санька каждый раз смущается, и глазами моргать начинает. Но подписывает. А чего ж не подписать?

Фира поутру на хозяйстве, не с нами. Под руководством мамеле готовит вкусную и полезную пищу для выздоравливающих нас.

Ближе к обеду мы назад. Неторопливо, важно… а на самом деле просто через силу. Дошли, и мокрые от пота. Пить, пить… потом сполоснуться и снова пить. Как верблюды, в день чуть не по ведру.