Обед. Сон. Потом вчетвером занимаемся. Мы снова наверх переехали, так што места полнёхонько, не теснимся.

Санька через большое нехочу занимается, ему дай волю, так кроме мольберта и никакой учёбы не нужно. Понимает всю важность тех же языков и общей эрудиции, но между пониманием и принятием — большая такая пропасть.

Поминутно отвлекается, улетает мыслями куда-то далеко, грызёт перья и карандаши, цыкает зубом и постукивает ногой. Память у него хорошая, да и голова светлая, но вот желания учиться — ни малейшего!

Немецкий язык ложится легко, с родственным идишем заодно. А в остальном так себе, даже и география у него всё больше через приключенческие романы и развешенные по комнате географические карты.

Фира учится добросовестно, хотя и без огонька. Ум у неё большой, но очень практический. Понимает всё важность аттестата, но желания пойти в науку, или скажем — гореть народничеством и чьим-то благом, у неё ну ни капельки.

Занимается через упёртость и желание доказать кому-то там што-там. Мне, себе, матери, или заклятым подружкам — не знаю, и знать не хочу! Я в это бабское даже и лезть не пытаюсь, потому как болото психическое для мужчин. Увязнешь мозгами.

Мишка и так-то сильно далеко не дурак, а ещё и к чтению сильно пристрастился, в кресле когда пришлось сидеть. Теперь вот Гегеля штудирует, шахматные всякие книжки. Ну да тут мы наперегонки! По шахматам, не по Гегелю.

На гимназические науки фыркает.

У меня с учёбой пока не ладится, мозги после болезни вялые ещё, да и устаю быстро. Всё больше за компанию сижу, ну и подсказать што.

— Егор… — тихонечко шепнула Фира, стараясь не тревожить других.

— Аюшки? — откладываю в сторону томик немецкой поэзии, перечитанный уже с десяток раз.

— Вот, — она подвигается поближе с учебниками, и я начинаю объяснять непонятное. Потом тормошу Саньку, улетевшего куда-то в страну грёз, потом…

… взгляд падает на старую идишскую газету, служащую нам заместо скатерти.

— Хм… а почему бы и не да?

— Чево да? — поднял голову Мишка.

— Я вслух? А… да вот думаю, што раз уж голова пока толком не соображает, и заняться всё равно либо нечем, либо не по здоровью, так на языки прилечь. А?

Я воодушевился идеей, потому как жить, оно конечно, и так более чем здорово, но иногда немножечко скушно! Даже и слесарным делом не особо получается, потому как пальцы пока непослушные и слабые. Порезался несколько раз крепенько, ноготь сбил до полного слезания, ну и всё на пока, с ремесленничеством-то! И с музыкой. Восстановиться надо.

— Сперва идиш, — продолжил я, потихонечку выстраивая план, — потому как уже! Язык знаю, осталось только грамоту подтянуть, а это несложно. Не так штобы и сильно нужно, но… Кошусь на Фиру, и та зарумянивается. Мишка хмыкает этак непонятно, што и не вдруг поймёшь, чего в его хмыканье больше — одобрения, или совсем даже наоборот.

— Греческий потом! — загибаю палец, — Коста небось только рад будет! И Мавроматис. Это сложнее, но мал-мала знаю, пусть и с одного слова на десятое. Всё не с ноля!

А ещё… — шевелю пальцами, — пожалуй, вязание!

— Эт-то зачем? — пучит глаза Пономарёнок, — бабское же… Аа! Пальцы разрабатывать?

— Агась! Я б лучше с гитарой, ну и в слесарке, но… — поднимаю руки, показывая забинтованные пальцы, — пожалуй, што и рановато!

— Шалом честной компании! — вторгся к нам Семэн Васильевич, легко забежав наверх и сымая шляпу.

— Шалом.

— Здравствуйте, — Мишка упорно не принимает местного наречия, хотя иногда и срывается за нами, отчево его ажно морщит.

— Михаилу почти архангелу мой отдельный привет! — отсалютовал ему мужчина двумя пальцами к виску, плюхаясь на свободный стул.

— Архангелу?

— Не рассказывал? Эх… — Семэн Васильевич усмешливо поглядел на заалевшего брата, — Зря! Сценка-то почти библейская вышла! Практически изгнание. Пусть даже не из Эдема, но если сравнивать этот милый дворик с больницей для скорбных разумом, то вполне себе и да! И костыль заместо меча. Вот и получил интересное прозвание в некоторых широко известных узких кругах.

Я взглядом пообещал Мишке подразнить его новым прозвищем, на што тот только вздохнул и закатил глаза к небу.

— Есть новости, — деловито сообщил Семэн Васильевич, — и немножечко даже хорошие!

— Первая! — он загнул палец, — Говорят, шо грешно радоваться чужим бедам, но я таки говорю — око за око! Жандарм в рясе, от которого вы зубами скрипели, ныне в больнице. Холера! Жив, и скорее да, чем ой, но всё вполне серьёзно, вплоть до длинной поправки здоровья, переводом куда-нибудь неблизко.