Наденька высунулась было из спальни, но под свирепым взглядом отца резво засунулась обратно. Ого! Папина дочка этак? Беда…

Две трубки спустя Владимир Алексеевич сел наконец в своё любимое кресло и махнул нам рукой.

— Всё очень… он подёргал за ус, — грустно. Анна Ивановна сама по себе фигура не слишком крупная, а вот за ней…

— Общественность, — начал было Санька пафосно, надуваясь жабой.

— Э, брат, — опекун меланхолично погрозил ему пальцем, — шалишь! Не тот случай. Што мы можем фактически предъявить Голядевой? Выкладки хитровских уголовников да собственные домыслы. Для общественности, а тем паче для суда, наши выкладки со слежкой — обстоятельство отягчающее. Так-то, чижики!

— Почтенная вдова… — он надолго замолк, сызнова набивая трубку, — и представители уголовной среды, преследующие её из мести за былые заслуги мужа. Так-то!

— А факты собрать? — достав платок, я промокнул разом вспотевшее лицо.

— А полиция? — парировал он, выдыхая дым, — За Голядевой или Трепов, или фигура равнозначная из верхушки МВД. Если не сам…

Оборвав себя, дабы не произносить имя Великого Князя всуе, Владимир Алексеевич перескочил запретную тему.

— Н-да… вышли таки на след, кто б мог подумать! Умеют работать. Жаль даже, што только по политике так стараются. Их бы усердие, да на благо всего общества, а не отдельных персон…

Досадливо кхекнув, опекун подёргал ус, а я тихохонько вздохнул. Кто б знал! По всему выходит, што тот портрет повешенный аукается, раз уж МВД на меня так ополчилось.

Пришлось-таки рассказать о том случае Владимиру Алексеевичу, потому што ну как иначе?! Пусть и до него в неприятности… вступил, но теперича-то, после опекунства и всево таково, таиться вовсе уж грех! С закрытыми глазами действовать, это ведь хуже не придумаешь.

— Принцип, — он мрачно затянулся, — крайне прост. Голядева и её люди вьются вокруг тебя. Объяснение, в случае разбирательства с общественностью или судом, самое простое — у вас был конфликт, и теперь она боится влиятельного в уголовной среде человека.

— Пф…

— Формально не подкопаешься, — мотнул головой Владимир Алексеевич, — некоей толики известности и влияния у тебя достаточно. Приглядывают. Улыбнётся им удача, и… А вот тут гадать можно долго, от похищения до банальной слежки и сбора нехороших для тебя фактов.

— Тем паче, — задумчиво сказал он после минутной паузы, — што действия того же околотошного, да сиропитательный приют привязать к почтенной вдове будет затруднительно. Брали тебя без лишних видоков, и в сиропитательный приют ты попал фактически без имени. Если што и всплывёт, то свалят всё на покойного, Анна Ивановна перед законом и обществом чиста. И с каково это перепугу ты взъелся на почтенную вдову — объяснить, а главное — доказать, будет очень сложно.

Киваю угрюмо, седлая стул и опуская подбородок на высокую спинку.

— А полиция, — продолжаю за нево, — приглядывает со стороны, выискивая повод для вмешательства, но только если дам его я.

— Именно, — пыхнул дымом опекун, — и нагнетать обстановку таким образом можно долго, пока ты не сделаешь какую-то глупость. А ты сделаешь, и скорее рано, чем поздно.

— А на живца?

— Навроде такой, — невозмутимо подтвердил дядя Гиляй, — На какого живца?! Ты садишься играть против заведомого шулера, у которого помимо крапленых карт, дерринджер в рукаве и пара горлорезов в команде?

— Н-нет… — ох и жарко же стало морде лица! Действительно, глупость какая!

— Политика, — он остро глянул мне в глаза, — последнее, што тебе станут… хм, шить. Был бы ты постарше, то мог и бы и на каторгу отправиться, да на многие лета. А ребёнка за такое и судить как-то нелепо. Резонанс! Европейские газетчики, да и не только они, с превеликим удовольствием вцепятся в историю.

— А обида осталась, — мне ажно нехорошо стало от осознания, — да и могут тово-этово… превентивно! Если в такие малые лета успел отметиться, то лучше бы таково придавить в колыбели. Уголовщину будут выискивать, ну или выдумывать.

— Поэтому, — он встал, набулькав себе крохотную стопочку калганной, — ты уезжаешь.

— В Одессу? — сам не ожидал, но в голосе такая надежда зазвенела, што и неловко немножечко стало. Ну да… не успел приехать, а соскучился.

— В Палестину.

— Кх…

— В Палестину, — невозмутимо повторил опекун, постучав мне по спине жёсткой, как доска, ладонью, — в качестве репортёра.

— Шутите?! — я ажно вперёд подался, — До кайзера?!

— Не успеешь, — усмехнулся он моему энтузиазму, — паломническая поездка у него в самом разгаре, так што пока приедешь, Вильгельма уже и не будет. Так… вроде как по следам. Паломничество это всколыхнуло в нашем обществе большой интерес к Палестине, а русских репортёров там меньше, чем пальцев на одной руке. А места там интересные! Собирайся!

— А… э, документы?

— Уже, — усмехнулся Владимир Алексеевич, махнув рукой на кожаную папку, покоящуюся на краю стола, — паспорт, репортёрское удостоверение и прочее.

— Есть… — он ухмыльнулся нетрезво, — связи, знаешь ли.

Я проникся до самых што ни на есть глубин. Хлопотать о заграничном паспорте нужно неделями, а то и месяцами. А в моём случае, с неполной эмансипацией, и тово больше.

И пусть в документах написано, што я еду я с образовательными целями… Пусть! Хоть тушкой, хоть чучелом, а ехать надо! Не обязательно туда, а просто — отсюдова.