Шрифт:
— Говорила, — отчётливо скрежетнув зубами, Фейга растянула губы в сладкой улыбке, — много раз говорила!
— Да? Мине Егорка тоже говорил за память! Так и сказал — тётя Песя, я хотю, шоб Фирочка была щаслива и здорова, а куда она без своей любимой мамеле? Вот вам адрес врача, с которым я договорился — пообещайте, шо будете ходить и следить за своим драгоценным здоровьем за мои деньги! И канешно, бриллиантовым бесценным Фирочкиным!
— Ой, — Песса Израилевна всплеснула руками, — доча договорилась через синагогу за пошить в пользу бедных! У неё же теперь машинка и умение! Лебензон, который кузен нашево благородного революционэра Яши, будет за ткань, а Фирочка за работу. Тибе ничево не надо пошить?
— Спасибо, нет, — оскалу Фейги позавидовала бы и гиена, если бы ей было ведомо такое чувство, как зависть.
— Уверена? — Песса Израилевна окинула её взором кроткой голубицы, — А выглядишь как да! Ну как знаешь!
Бляхер оттащили другие женщины, пропуская осознающую свою святость Пессу к колонке безо всякой очереди, потому как… Ну ясно же! Ещё пара минуточек здесь, и у людей от острой зависти начнёт выходить песок из почек в товарных количествах!
Вердикт баб в отношении Пессы единодушен. Стерва! С такой дружить надо.
Тридцать третья глава
— Уверен?!
— Вот те крест! — божиться Котяра, вбивая щепоть в тело, — Ниточки — к ней, и всё — к ней, но вот…
Он мотает головой так, што мало не до отрыва.
… — не верю!
— Не глупая она, — с жаром продолжает мой уголовный дружок, — но и не умная ни разу! Образованная, это сколько угодно! Со связями? Да! Но никак не стоумовая! Хитрая она, понимаешь? Как… да как служанка в приличном дому, навроде тово. Все расклады разумеет со своево шестка, и свои интересы блюдёт, но никак не…
Котяра замолк, подбирая слова и прищёлкивая машинально холёными шулерскими пальцами.
— Хитрая, — ещё раз повторил он, — но и всё! Ну, властная ещё. Говорят, мужа под каблуком держала.
— На это ума не нужно, скорее характер.
— Характера у неё на трёх иванов! — соглашаючись, мотнул головой Кот, — Поговаривают, што такая себе Салтычиха, и чуть ли не сама с плёточкой любит.
— Н-да… — у меня ажно мороз по коже волной, от пяток до самого затылка — так, што мякушка чуть не заморозилась.
— Люди знают… — Котяра сызнова пожал плечами, — но не так, штобы до суда аргументы с фактами довести. Если кто к ней и попадал, то либо всё…
Красноречивый взгляд на канализацию.
… — либо запуганы до усрачки.
— Полиция? — у Саньки вылезает недоверие, на што мы оба два с Мишкой хмыкаем одновременно, глядя на нево, как на несмышлёныша.
Чиж ухами и заполыхал — вспомнил, значица, за мои приключения с околоточным, да Мишкиного отца, которого в полиции просто под настроение, ногами. Насмерть.
— Да я што, — забормотал он, — нешто не понимаю? Просто оно вроде так, а вроде — слуга царю и в мундире с медалями… бравые…
Он закраснел ещё больше, и замолк окончательно.
— Так говоришь, — сбил я неловкое молчание, — все ниточки к ней, но слишком уж нарочито?
— Угум, — Котяра, отвернувшись от ветра, закурил, достав из щегольского серебряного портсигара тонкую пахитоску [52] , — слишком. Будто повыше кто благоволит ей в этом деле, но тайком. Даже и для неё тайком. Благоволит, и ей же прикрывается, как щитом.
52
Тонкая папироса из мелкого резаного табака, завёрнутая в лист маиса.
— Н-да?
— Говорю же, — досадливо скривился Кот, — не слишком умная.
— Да я не в упрёк!
— Понимаю, што не в упрёк, — уже спокойней кивнул он, выдохнув струйку ароматного табашного дыма, развеянного злым осенним ветром, вьющимся над промозглой Хитровкой, — сам на себя просто досадую, што накопать сумел всево ничево.
— Ничево? — сажусь на корты, — Да нет, Котяра, ты с Федькиными молодцами очень даже и много накопали. Так получается, што Салтычиху эту полицейскую прикрывать только в полиции и могут, а это, я те скажу, расклады сильно сужает.
— Не факт, — упрямо мотнул головой Котяра, — я те могу с десяток историй рассказать, как через полицию набольшие люди свои вопросы решают. Кто там на ково и как надавил, это такой себе ребус получается, што я решать не возьмусь! Никак. Пороха-то хватит, а вот связей и знаний — нет.
— Владимиру Алексеичу нужно говорить, — веско обронил Мишка, брезгливо отгоняя ладонью брошенный ветром табашный дымок.
— Дело портняжка говорит, — согласился уголовник, делая глубокую затяжку напоследок, и растирая окурок подошвой щегольского сапога.