– Ну почему же, – возразил настоятель. – Я думаю, вы еще встретитесь. Правда, придется подождать немного…

Ждать пришлось долгих два месяца – к тому времени снег окончательно укрыл собой перевалы, а озеро Тенгри застыло, превратившись в искрящееся на солнце ледяное поле. Таши-Галла, однако, медлил, посматривая на небо. И лишь когда ясная погода сменилась ненастьем, он сказал ученику:

– Пойдем со мной.

Чонг как раз чистил от снега ступеньки храма. Решив, что его зовут собирать хворост, он поднял разгоряченное лицо и спросил:

– Мне принести веревки, Учитель?

– Не нужно, – отозвался тот. – Мы только навестим твоего приятеля. Я нарочно ждал непогоды: при ярком солнце он все равно заметил бы нас первым и не подпустил к себе.

– Не подпустил бы? – удивился Чонг. – Меня?

– И тебя в том числе. Если у него появилось потомство… А я склонен думать, что оно появилось.

Они шли почти полдня – сначала едва заметной тропой, потом и вовсе без тропы, свернув к темно-коричневой скальной гряде, местами разрушенной, неровной, занесенной снегом и оттого выглядевшей неприветливо, почти враждебно. Впрочем, горы вообще редко бывают приветливы к человеку.

Чонг карабкался вслед за Учителем, в который раз удивляясь легкости, с которой тот преодолевает подъем – без дороги, по острым камням и снегу, так и норовящему съехать вниз. В воздухе висела белесая сырость, и вскоре одежда Чонга совершенно вымокла, заставив своего обладателя стучать зубами от холода.

– Тихо, – вдруг прошептал Таши-Галла. – Иди сюда, только осторожно…

Чонг подполз к валуну, за которым лежал Учитель, и высунулся наружу.

Перед ним, шагах в двадцати, была расщелина. Если не приглядываться специально, ее почти невозможно было заметить. Наверное, именно поэтому Спарша и привел сюда свою избранницу.

Избранница была чуть поменьше самого Спарши. И немного светлее шерстью. Гордо прищурив глаза, она возлежала на снегу под скалой и наблюдала за целым выводком маленьких пушистых комочков, с громким писком барахтающихся вокруг нее. Чонг насчитал пять таких комочков – каждый со временем обещал превратиться в грозного хищника, которому нет равных в этих горах. Однако сейчас они были беспомощны и почти слепы.

А вскоре показался и сам глава семейства. В зубах он нес тушку убитого зайца. Приблизившись к подруге, Спарша положил зайца на землю и сел, наклонив голову – должно быть, в ожидании похвалы.

Самка встретила его недовольным ворчанием: шляешься, мол, где-то целыми днями, а я должна, как проклятая, за детьми присматривать… Однако тут же сменила гнев на милость, вздохнула почти по-человечески («Ладно уж, хоть что-то принес…»), подхватила добычу и скрылась в расщелине. Барсята, почуяв угощение, гурьбой устремились следом, утопая в снегу.

Наверное, Чонг все же выдал себя неосторожным движением. Спарша вдруг повернул голову, прислушиваясь и принюхиваясь, потом резко припал к земле и угрожающе оскалился. Желтые глаза нестерпимо вспыхнули сквозь туман, лапы напружинились в готовности к броску…

Чонг растерялся, стоя за валуном. Он поклясться бы мог, что Спарша узнал его.

Узнал – но клыки так и не спрятал…

Чонг обиженно вздохнул и подумал, что Учитель, как всегда, был прав: дружба дружбой, а безопасность потомства превыше всего. Не поймешь по-настоящему, пока сам не почувствуешь. Хорошо еще, что на месте Спарши не оказался другой, незнакомый барс. Не то барсята могли бы получить на ужин и не только зайчатину…

– Он не вернется? – хрипло спросил Чонг. Таши-Галла немного поразмыслил.

– Может, и вернется – когда детишки подрастут и начнут охотиться сами. Но пока ему лучше побыть здесь.

– Почему?

– Потому что я собираюсь ехать в столицу на празднества Нового года. И хочу взять тебя с собой. Так что некоторое время Спарше придется провести без хозяина.

В канун Ченгкор-Дуйчин, праздника Нового года, с неба повалил снег. Много снега – такого не помнил даже настоятель, а уж он прожил на этом свете столько, что и сам перестал считать. Снег спешил спрятать под собой караванные тропы, надеясь, что это остановит людей в их стремлении к путешествиям. Но люди упрямые существа. В такие дни количество торговых и иных караванов, шедших в столицу, увеличивалось многократно: не успевал снегопад занести следы копыт и колеи от огромных деревянных колес, как другой купец уже гнал лошадей и горных яков проторенной предшественником дорогой.

Святые, чьи изваяния хранились в молельнях у торговых путей, могли быть довольны обильными подношениями: никакой путник, даже самый бедный, не пройдет в эти дни мимо. Каждый оставит у подножия статуи хоть лепешку, хоть кувшинчик с маслом или белую гирлянду из тонкой рисовой бумаги. Учитель Таши-Галла рассказывал Чонгу, откуда пришел этот обычай. Когда-то, говорил он, в незапамятные времена, на границе Непала и Тибета жил в горной пещере отшельник. Отшельник медитировал, сидя на плоском камне, одетый, несмотря на мороз гималайского высокогорья, лишь в накидку из хлопковой ткани. Он давно уже не страдал от холода благодаря жизненному теплу, которое вырабатывается с помощью правильного дыхания и произнесения сложных мантр, и не нуждался в теплой одежде. И имя ему было Миларепа, что означало «Человек, носящий накидку из хлопка».