– Если следовать твоей логике, деду было выгодно сделать Оливию свободной женщиной, а значит, он мог быть потенциальным заказчиком убийства ее мужа-инвалида. Но!
– Он умоляюще посмотрел на Диану.
– Мне бы сигаретку выкурить, госпожа хозяйка.

– Курни разок.

– Но если он задолго до того прикидывал, как бы прибрать к рукам водочную прибыль, и остановил выбор на Тате, с которым у него и впрямь были неплохие человеческие отношения, что мешало ему поманить старика-приятеля аппетитной девчушкой и посетовать на ее тяжкое бремя - на живучего паразита Звонарева? Я хочу сказать, что и Тата мог оказаться заказчиком убийства. У него бандитов под рукой было поди не меньше, чем у Тавлинского...

– Я же не про Тату с дедом тебе рассказала - про Оливию.

– Ясно, - кивнул Байрон, протягивая ей бутылку.
– Убери, а то прикончу. Что ж...
– Погасил сигарету в чайном блюдце.
– Бизнес и в Шатове бизнес. Я тебя понимаю... насчет Оливии... у нее очень красивые коровьи глаза, а у тебя сейчас - рысьи. И это возбуждает.

– Только не сейчас.
– Диана отступила на шаг.
– У меня там внизу еще все болит. Бедные твои проститутки по вызову! Каково им-то приходится!

– Язык мой - враг мой. Портрет принцессы Дианы ты, я вижу, сменила на портрет леди Тэтчер. Символический символ!

– Да ну тебя! Что ж мне - до скончания века молиться на принцессу? А на леди Тэтчер я не молюсь. Ее взгляд, как бы выразиться поточнее, дисциплинирует, что ли...

– Электризует?

– Возможно.

– А как поживает Герцог?

Диана молча скрылась за стеллажами, опустилась на четвереньки - Байрон добродушно наблюдал за ее поисками - и вытащила что-то из-под тахты. Вернулась с торжествующим видом, держа в вытянутых перед собой руках белую обувную коробку с крупно выведенной детской рукой надписью "Герцог".

– Боже ж ты мой!
– Байрон взял коробку, встряхнул.
– Значит, жив?

– Вырос и стал своенравен.
– Сдвинув клавиатуру, Диана села на краешек стола спиной к компьютеру.
– Каюсь, однако: редко с ним гуляем. То то, то се...

– Боже ж ты мой!
– повторил Байрон.
– Сколько тебе тогда лет было? Семь? Восемь?

– Не помню.
– Она улыбнулась, и рысьи ее глаза превратились в красивые коровьи.

Когда-то он подарил ей коробку из-под обуви, предупредив, что внутри щенок неведомой и странной породы. Щенок-невидимка. Совсем крошечное создание, у которого и имени-то еще не было. Он осторожно приподнял крышку, и девочка заглянулаь в коробку. "Какой маленький!" Они вместе придумали ему имя - Герцог. А потом Байрон подробно объяснил маленькой Диане, что другой такой собаки на земле нету и поэтому девочка должна была сама придумать ему цвет, рост, форму ушей - все то, что называется экстерьером. А поскольку пес необычный, предстояло продумать, чем и как его кормить-поить, чтобы он рос здоровым и бодрым, и каким он станет, когда вырастет, и как вести себя в комнате и на прогулках, чтобы ненароком не отдавить ему лапу или, на приведи Господь, оторвать хвост. Приезжая в Шатов, Байрон непременно интересовался судьбой Герцога, и Диана рассказывала ему о причудах и проказах собачки, о ее отвращении к порядку - они держали совет, как приучить пса вытирать лапы о коврик у входной двери и отучить от дурных манер: по ночам, например, он иногда выл напропалую, при этом, однако, никогда не обращал внимания на кошек...

– Сохранила, - сказал Байрон, не поднимая взгляда от коробки.
– А я уж начал было забывать о нем...

Диана тихонько рассмеялась. Взболтала содержимое бутылки, налила в винные бокалы. Выпили. Она закурила тоненькую длинную сигарету.

– Ты расчувствовался, старина Байрон, - без тени усмешки проговорила Диана.
– Господи, как ты старомоден! Я не корю тебя этим - просто констатирую факт. Даришь мне книги, которые сам терпеть не можешь, - того же Паланика или Манна...

– Томаса люблю, - возразил он.
– Особенно "Волшебную гору" и "Фаустуса". Это тебе не Паланик...

– Ну, разумеется, кто бы спорил! Кстати, ты мне привез "Удушье" Паланика, а я уже его "Уцелевшего" в интернете прочитала. Но спорить я и впрямь не хочу. Это отдает какими-то шестидесятыми с их кухонными читками вслух и дебатами - о, разумеется, жаркими!

– Старомодные чувства, как и старомодный стиль в литературе, тревожный искус для новых людей.

– Наверное, я как-то не так выразилась, извини. Я не знаю, как это все назвать... то, что тебе присуще...
– Она глубоко затянулась и выпустила дым щегольскими колечками.
– Благородство, честь, сострадание - да есть ли все это? Есть. Но все эти качества странным образом смешались с другими... с высокомерием, наплевизмом... с цинизмом наконец, хотя я и сама не без греха... Но в тебе это смешалось и сплавилось - одно от другого подчас не отличить...

– Я не одинок.

– В этом - да. Герой Советского Союза, стальной солдат империи, переживший империю и получивший орден от новой России... И переставший быть солдатом отчаявшийся человек, бессильный перед обстоятельствами... Я выпила и несу Бог весть что!

– Просто ты хочешь сказать, что я советско-российский человек, пользующийся свободой для собственного обогащения, но при этом плюющий на деньги...

– Не похоже, чтобы ты плевал на деньги. Даже Иосиф Бродский как-то сказал, что сила, которая способна объединить народы, - вовсе не любовь, как думал Тютчев, но - деньги.

– Оба правы. Слишком много мне пришлось думать о душе, чтобы вот так запросто переключиться на злато... Плюс мои проблемы, о которых я тебе уже рассказывал сегодня... А что до России, то и в ней мысль о душе всегда останется первенствующей, какой бы капитализм мы ни построили бы...

– Ты вполне тянешь на героя нашего времени, но не смог бы - будь даже у тебя железное здоровье - стать героем нашего нового времени. Вот что я подумала.

Он тяжело поднялся с табурета.

– Извини, устал. А за Герцога - спасибо.
– Скривился.
– Эта любовь может спасти хотя бы один мир - мой.