Она умерла, когда он лечился в Ташкентском военном госпитале, куда его доставили с ранениями из Кабула. Отец погиб, когда он уже учился в университете. Байрон не поехал на похороны. Узнав из письма матери о том, что отец оставил их ради какой-то "прошмандовки из Домзака" (Майя Михайловна иногда не стеснялась в выражениях), он испытал смесь изумления с жалостью. Он не одобрял - молча - жесткой неуступчивости матери, которая не прощала мужу ни одного промаха - а этих промахов с каждым годом становилось все больше: отец плохо держал удар и вскоре - еще на памяти сына - стал законченным алкоголиком. Напившись, он не задирал жену и не приставал к сыну - норовил проскочить поскорее, понезаметнее в спальню и заснуть, натянув одеяло на голову. Майя Михайловна с каменным красивым лицом вставала из-за стола и, включив свет в спальне, будила мужа, чтобы высказать все, что она думала о его настоящем и будущем. А он только пьяным жалобным голосом умолял ее, едва высунувшись из-под одеяла: "Маюшка, да я же сам все понимаю! Ну что ж ты меня казнишь, если я сам себя уже казнил! Ну хватит, довольно! Я не хочу оправдываться, но ведь я виноват, и ты знаешь, как я виноват... перед Ваней, перед тобой..." "Не смей поминать Ивана! Ты сам согласился на это. Ты б еще отца своего приплел! И все это не оправдывает твоего омерзительного падения! Каином себя возомнил? Извращенный байронизм! Это наша общая вина и трагедия, значит, нужно держаться, чтобы трагедия не превратилась в фарс. А ты как раз к фарсу и шуруешь полным ходом!" Сын не понимал, при чем тут дядя Ваня, но эти ежедневные пьянки отца и нравоучения матери вызывали у него безотчетный протест и желание бежать из дома как можно дальше. Он уходил на улицу, бродил в одиночестве по городу или проулком мимо новой гостиницы спускался к реке, втайне надеясь встретиться с Лентой - дочерю Федора Колесыча, который был известным городским пугалом для детей: он отлавливал и убивал бродячих собак. Зимой Лента обязательно каталась на коньках. Он молча провожал ее до дома - не сговариваясь, они выбирали дорогу подлиннее. Говорила она - он слушал, поражаясь ее беспричинной, как ему казалось, ледяной иронии, злости, которую она и не думала скрывать, особенно если речь заходила о будущем. От Нилы он слышал, что девушка чем-то серьезно больна - быть может, злость на все и вся и была проявлением болезни. "У меня нет будущего, - однажды сказала она ни с того ни с сего.
– Что бы там ни врали, а все будущее женщины заключено у нее между ногами. И ты так думаешь - чем ты лучше других? Просто ты умнее их, выжидаешь, когда я сдамся и сама тебя попрошу..." "О чем?" Она ответила без запинки - ледяным голосом: "Ну хотя бы о том, чтобы ты для начала поцеловал меня". Байрон взял ее за руку, развернул к себе и поцеловал в губы. "Вот начало, - сказал он.
– Что дальше?" Лента молча втащила его за руку во двор. Сняла ботинки с коньками и в толстых шерстяных носках поднялась наверх, в свою маленькую низкую комнатку. Даже не обернулась ни разу, чтобы проверить, идет ли Байрон следом. Не включая света, она разделась и только тогда подала голос: "Чего ждешь? Это и есть - дальше". Домой он вернулся поздно, но родители этого не заметили: в спальне горел свет, оттуда доносился металлический голос матери, лишь изредка прерываемый жалобным скулежом отца. Байрон разделся и лег поверх одеяла. Тело пылало. Голова покруживалась. Что-то случилось. Он читал в книгах, что это переворачивает жизнь человеческую, причиняет страдание или дарует небывалую радость. Ничего подобного! Он чувствовал горячую пустоту в сердце и ощущал изматывающую дрожь во всем теле. Даже пальцы ног дрожали. Они стали мужчиной и женщиной одновременно. Он впервые увидел, как улыбка преобразила ее скованное, вечно стылое лицо, как расплылись ее смягчившиеся губы и расширились вечно прищуренные глаза. Они молча лежали на скомканной постели, и Лента гладила его спину своей узкой ладонью. "Почему твоя койка стоит косо?" - спросил он шепотом. "Я вижу хорошие сны, когда лежу в северо-западном положении. Это глупости, но ты не смейся". А через месяц ее зарезали в новой гостинице. Бритвой по горлу. В школе говорили, что она сама напросилась в компанию приезжих с юга - торговцев мандаринами. Пила с ними вонючий коньяк. Потом уединилась с одним из южан в соседнем номере, отдалась ему, "как распоследняя шлюха", после чего почему-то набросилась на него со столовым ножом. Мужчина сначала отбивался от нее с пьяным смехом, но когда ей удалось-таки полоснуть его лезвием по груди, выхватил складную бритву и прикончил ее одним ударом. Как собаку. Байрон не пошел на похороны. "Она сама этого хотела, - думал он, прислушиваясь к надрывно-фалшьшивым звукам похоронного оркестра.
– Ведь она говорила мне, что однажды обязательно попросит меня об одном одолжении и даже взяла с меня клятву, что я не откажу ей в просьбе, какой бы странной или даже страшной она ни была. Она не стала дожидаться... или просто пожалела меня..."

Он резко встал со скамейки, потянулся и, закрыв за собой узкую калитку в ограде, направился к выходу. Бабушка, отец... северо-западная Лента... Чем же она болела? Забыл. Как забыл и все свои обиды на отца - вспоминался только жалобный его голос. Да обстоятельства нелепой смерти: бьющийся в эпилептических корчах мужчина, неудержимо надвигающийся по обледенелой мостовой огромный грузовик...

Старухи все еще судачили на лавочке у входа.

– Можно составить вам компанию?
– галантно поинтересовался Байрон, опускаясь на край скамьи.

– Ты не Бароном ли Тавлинским будешь?
– спросила старуха с редкими седыми усиками и россыпью крошечных родимых пятен на щеках.

– Байрон. Он самый.
– Он налил в пробку виски, протянул собеседнице. Со здоровьицем.

Та с усмешкой взяла пробку, понюхала и выпила. Ее товарка расправилась с виски таким же манером.

– На деда похож, - сказала маленькая.
– Вылитый.

– Змею от змеи не отличишь, - сказала высокая усатенькая.
– Прости меня, грешную, но дед твой был козел козлом. Убили, говорят?

– Убили.

– Свят, свят...

Старухи разом перекрестились.

– На том свете Господь разберется...
– неопределенно проговорила маленькая.
– Всем воздастся.

– Ему-то достанется, - без злобы сказала высокая.
– Я сама в Домзаке жила, сколько раз его там встречала - не счесть. Одно время к Наде Зверевой наладился, она тогда как раз с мужем развелась. А как она забеременела, так он ее и бросил. С тех пор она и запила. Потом и замуж вышла, а все равно пила не переставая... и второго мужа потеряла...

– Сама виновата. Кто ж его не знал? Все знали.

– И ты, что ли?

Маленькая задохнулась от негодования.

– Язык у тебя - что у дьявола: шипастый, Вера!

– Да показал бы он тебе тогда сторублевую - ты б до Москвы без штанов дернула б!

– Я без штанов никогда не ходила! И с козлами не вязалась, как некоторые.

– Ты это про кого?
– подобралась усатая.

Байрон встал, попрощался - но старухам было уже не до него - и направился к машине, оставленной в жидкой тени берез. Издали разглядел женскую головку, склоненную над книгой.

– Привет!
– Он сел за руль.
– Что читаем?

– Что придется, - ответила Диана.
– От тебя опять как из винной бочки...

Она бросила книгу на заднее сиденье.

Он оглянулся: "Нарцисс и Гольмунд" Гессе.

– Цыц, принцесса, - весело отозвался он, запуская двигатель.
– Домой или куда-нибудь?

– Домой неохота: Нила как убитая ходит, остальные еще не вернулись. А давай-ка я лучше за руль сяду, а? От греха подальше.

Пожав плечами, Байрон вышел из машины и сел на пассажирское место.

Диана с места газанула на всю катушку.

– Чего машину не запираешь? Здесь хоть и не Москва, но сопрут - ахнуть не успеешь.
– На развилке не раздумывая свернула направо - к центральной площади.
– Ты к бабушке ходил?

– И к отцу. Поехали на мост - оттуда вид хороший.
– Он хлебнул из горлышка, потянулся.
– Хорошо здесь!

– Наездами - да.

– Ты мои подарки успела разобрать? Извини, хотел сам преподнести, да вот... Книги, диски, кассеты...

– Спасибо, разобрала. Вот только когда читать все это - не знаю. Байрон, я же в Высшую школу экономики поступила.

– Во страсть!
– с восхищением проговорил он.
– В святая святых экономического либерализма. За тебя, принцесса! Я рад, правда.
– Он снова глотнул.
– Но зачем тогда тебе Шатов?

– Там видно будет...

– Дед успел подкинуть тебе на учебу, жилье и так далее? А то не стесняйся: у меня хватит.
– Допил виски и закрутил пустую флягу пробкой.

– Майя Михайловна говорит, что ты и в Москве киряешь, как бешеный. Когда ж ты успеваешь на бирже играть? Кстати, как ты вообще в это дело ввязался? Ты мне никогда про это не рассказывал.