Я выхожу со строительной площадки «Тоттенхэм Корт Роуд», и, взглянув вверх, вижу собирающиеся темные тучи. В воздухе появилась резкая прохлада, я достаю свой телефон из внутреннего кармана своей кожаной куртки «Хьюго Босс». Игнорирую все сообщения, кроме одного, от Бена:

Только что приехал.

Стойко избегаю Эдинбург, но он не избегает меня! Я сожалею о том праздничном дне, когда подсыпал МДМА в напиток самому избалованному и слабому на передок слабаку. Не предусмотрел, что моя игривая алхимия могла бы привести к ебаным месяцами развернутой переписки с Карлоттой с разбитым сердцем и с похожим на хорька владельцем борделя Саймом.

Нихуя не могу сделать, чтобы вернуть их мальчика обратно из Таиланда. Помпезное дерьмо с его ебаным билетом вокруг мира и его творческим отпуском. «Это то, что я должен был сделать», написал хер в своем последнем смехотворном е-мейле, прежде, чем полностью уйти в оффлайн. Оставив свою миссис и сына совершенно обезумевшими, наказав их за гнусные поступки! Ну что за пизда! Я пробираюсь через закрытые дороги к Сохо. ИРА или ИГИЛ никогда не создавали настолько много хаоса и деморализации в Лондоне, как неолиберальные насильники планеты с их корпоративными ярмарками тщеславия. Конечно, настойчивый дождь начинает осыпать холодными брызгами.

Мой сын пригласил меня выпить в кабак с отвратительной репутацией, убежище, успокаивающее офисных работников и туристов. Это давит на меня — то, что я почти не провожу с ним времени. Чувствую себя виноватым, когда захожу в забитый бар. Он уже занял место в углу, сидит с двумя шипящими пинтами «Стеллы» на деревянном столе. Мы рядом с имитацией огня с низкими решетками. Приятный запах лака наполняет воздух.

Обмениваемся приветствиями. Бен, который выглядит озадаченным, вдруг пристально на меня смотрит:

— Пап, мне надо тебе кое-что сказать...

— Я знаю, знаю, я был эгоистичным дрочилой. Просто у меня много дел, проблемы в Шотландии с твоим дядей и твоя тетя разбита, значит, я должен...

— Это не о тебе! И не о них! — огрызается он; он будто на грани. Его шея краснеет, а глаза блестят.

Он пугает меня. Бен всегда был спокойным, неразговорчивым парнем, больше спокойным англичанином или даже стойким шотландцем, нежели буйным итальянцем.

— Я говорил тебе, что встречаюсь кое с кем.

— Да, та миниатюрная девушка, с которой...

— Это не девушка... — запинается он, — это парень. Я гей. У меня есть парень, — и он выплевывает слово, демонстрируя, как решает определенные проблемы, с которыми он, как я предполагаю, регулярно борется. Он смотрит на меня, воинственно вздернув подбородок, будто ждет скандала от меня и, вероятно, такого же дерьма, как и от мудил из Суррея.

Но все, что я чувствую — это тепло и свечение. Я никогда этого не подозревал, но я в абсолютном восторге, потому что всегда втайне мечтал о сыне-гее. Я бы ненавидел гетеросексуальную конкуренцию со своим же сыном, которая была у меня с моим отцом.

— Отлично! — пропеваю я, — это прекрасно! У меня сын — гей! Тебе к лицу! — я слегка ударяю его по плечу.

Подняв брови, он шокировано смотрит:

— Ты... ты не расстроен?

Я тыкаю в него пальцем:

— Мы говорим о гее, прямо полном гее, не би, верно?

— Да, мне нравятся только парни. Девочки вообще нет.

— Отлично! Самые охуенные новости! Выпьем! — и поднимаю свой стакан.

Он выглядит изумленным, но чокается со мной:

— Я думал, ты, ну...

Я делаю глоток «Стеллы», причмокиваю:

— Я бы, наверное, немножко бы завидовал, если б ты был би, так как у тебя было бы больше вариантов для ебли, чем у меня, — объясняю я. — Видишь ли, я всегда хотел быть бисексуалом. Хотя с мужчинами у меня никогда не получалось. Но я люблю, когда девушка надевает страпон и начинает меня...

Бен хлопает и перебивает меня:

— Пап, пап, я рад, что ты это говоришь, но я не хочу все это слушать!

— Справедливо. Ты, наверное, не будешь приводить горячего торпедоносца, чтобы заставить меня завидовать, как я делал со своим отцом, когда приводил горячих птичек. Как насчет семьи из Суррея?

— Мама достаточно расстроена, а бабушка просто безутешна. Она почти не смотрит на меня, — говорит он с неподдельной горечью.

Я медленно мотаю головой, выражая отвращение, пока старая желчь вливается внутрь и бродит по моим кишкам:

— Нахуй этих ханжей: двадцать первый век. Мне не важно, кого ты трахаешь, главное — трахай назло!

От этого его лицо светится:

— О да, мы делаем это. В любых мыслимых позах. Я сейчас переезжаю к нему, и соседи уже пожаловались на шум!