– Я не хочу!

Я слышу, как мама бурчит что-то типа «неплохое начало», а отец говорит:

– Сейчас это зависит не от тебя, малыш.
– Он уговаривает, берет меня за руку и начинает вытаскивать из машины.

Я держусь за спинку сиденья:

– По какому праву ты заставляешь меня проходить реабилитацию?

Мама таращится на меня своими кукольными глазами и отдирает мои пальцы от сиденья.

– Мы заботимся о тебе, сынок, это дает нам такое право ... Пойдем!

Папа чуть не выталкивает меня из машины, я спотыкаюсь, он помогает мне удержаться на ногах, держа за куртку, будто тряпичную куклу.

– Давай, сынок, возьми себя в руки, - мягко подбадривает он меня.

Когда я нахожу точку равновесия и беру под контроль свои дрожащие ноги, то вдруг чувствую, что у меня по лицу бегут слезы, и я вытираю их вместе с соплями своим рукавом. Мама тоже выходит из машины, она качает головой и шепчет:- Не знаю, как с нами такое случилось ...

– Наверное, такова воля Господня, - издеваюсь я, чувствуя, как отец крепко сжимает мое плечо, - пожалуй, это еще одно испытание.

Она снова таращится на меня и вдруг отскакивает подальше, начинает кричать на отца:

– Слышал его, Дэйви? Он - зло!
– Она указывает на меня пальцем.
– Послушай, что ты говоришь, неблагодарное маленькое ...

– В нем говорят наркотики, Кэти, - объясняет папа с мрачной уверенностью, теперь, когда у матери сорвало крышу, он играет хорошего полицейского.

У моего старика огромный терпение, которое он ненавидит терять. Моя мама всегда быстро заводится, поэтому я решил вывести ее из себя своим ужасным поведением, что странным образом утоляет гнев отца. Я чувствую себя беспомощным щенком, у меня нет больше времени. Мой кадык дрожит, глаза горят так, будто в них песка насыпали. Я дважды всхлипываю, мое тело трясется в сейсмических конвульсиях, и отец озабоченно смотрит на меня.

Я оглядываюсь по сторонам, но бежать здесь никуда.
– Давай, - командует отец, в его голосе слышно нетерпеливость. Мы шагаем по дорожке из гравия к белому сооружению и заходим внутрь. В этом месте чувствуется вездесущая атмосфера государственного контроля; стены цвета магнолии, коричневые коврики, яркое освещение.

Нас встречает здешняя директриса, сухощав женщина с темными кудрявыми волосами, забранными в хвостик. Ее тонкое лицо украшают очки в красной оправе. Она не обращает на меня никакого внимания и жмет руки родителям. Ко мне же подходит огромный тип с белокурыми волосами, подозрительно мило улыбается мне.

– Меня зовут Лен, - представляется он и поднимает мою сумку.
– Я проведу вас в комнату.

Старик кивает мне и радостно говорит:

– Кажется, не так здесь и плохо, да, сынок?
– Он пожимает мне руку, на его глазах слезы.
– Мы верим в тебя.

А худощавая телка все болтает и болтает с моей матерью, которая испуганно смотрит на нее:

– Наше заведение Святого Монана работает на основе эффективного сотрудничества между двумя министерствами здравоохранения и тремя департаментами социальной работы. После детоксикации нашего каждого нашего клиента ожидает индивидуальная терапия и групповые встречи.

– Ага ... Это хорошо ...

– Групповая работа имеет решающее значение в нашей философии. Во всех остальных учреждениях контакты с себе подобными запрещены, потому что считается, что это может негативно повлиять на поведение клиента.

– Да ... наверное, это для вас удобно, - бездумно отвечает мама, всматриваясь в занавески и касаясь их, будто проверяя их качество.

– Мы поняли, хуже вы ему точно не сделаете, - говорит папа. Затем поворачивается ко мне и добавляет: - не упусти такого шанса. Договорились?

– Ага, - соглашаюсь я, изучая расписание, которое висит на стене за его спиной. Там написано, что ПОДЪЕМ здесь в семь утра. Блядь.

Я не упущу первого попавшегося шанса убежать отсюда.

– Наконец останешься дальше от тех улиц, от всех своих друзей-неудачников, типа Кочерыжки твоего. И Мэтти. Никаких амбиций у тех людей, - качает он головой.

– Да, исключение из привычного окружения, которое только поощряет употребление наркотиков - это один из ключевых элементов нашей программы. Мы предлагаем дисциплинированный и четко структурированный образ жизни, который предоставляет клиенту, зависимом от наркотиков, возможность пройти полную реабилитацию, - говорит эта Тощая телка.

– Это они тебя к такому приучили, я всегда это знала, - кричит мать, агрессивно пялясь на меня.

– Они - мои друзья. Я имею право общаться с кем хочу, - отвечаю я, слыша, как где-то громко хлопают двери, а потом кто-то выкрикивает проклятия и угрозы.

– Они - торчки, - настаивает она.

– И что? Они никому не вредили, - отвечаю я, замечая на себе исполненный сочувствием взгляд Тощей.

Видимо, не очень ей приятно слышать всю эту семейную ссору, но это ее работа - в этом центре, уверен, случалось и не такое. Кажется, никто, кроме меня, не слышит отчаянных криков и громкого топота дальше по коридору.