— На что ты рассчитывала, идиотка? Как ты вообще посмела своими грязными руками прикасаться к его коже? — прошипела Софи, когда охрана поравняла меня с ней.

— Была бы моя воля, я бы ее с него содрала, — уверяю ее я. — Он бьет тебя. ты облизываешь его с ног до головы, — произношу на ухо. Софи дергается, как от пощечины. — Но ты никогда не получишь того, о чем мечтаешь, моя дорогая Софи, — продолжаю я, скаля зубы, понимая, что нарываюсь на серьезную войну ещё и с амантой Кэлона.

— Ты ничего не понимаешь, дешевка! Я наполняю его силой! му нужна такая, как я! Покорная…верная… — задыхается от возмущения Софи, а я наслаждаюсь, накoнец, тем, что вернулась в свое излюбленное амплуа стервы. Лучшая защита — нападение. «Хорошая девочка» быстро сломается в этом мире, поэтому я, пожалуй, выключу ее до лучших времен.

— Ты такая же, как и все женщины в его хариме. Знаешь, почему ты его аманта, Софи? — не знаю как, но я мастерски нахожу самое больное место у Софи и намерена на него надавить.

— Прекрати так разговаривать со мной, иначе я все расскажу Кэлону! Тебя ждет казнь! Розги! — угрожает мне Софи, но я лишь пожимаю плечами в ответ.

— Пусть я пожалею, но я должна открыть тебе правду, наивная девочка…

— Так, прекратили! — приказывает охрана, и нас всех выводят за пределы темницы. Пока меня ведут по темным коридорам замка, все внутри меня клокочет от гнева и злости к Софии. Девушка идет впереди меня, и я вижу, как отблески огня от пламени факелов играют в ее рыжих волосах. И внезапно…я все понимаю. Почему она — аманта Кэлона.

Поэтому, темный жрец? Думаешь, трах с рыжеволосой шлюхой заменит тебе пламя огненной рии? О ком ты думаешь, когда ее рыжие волосы рассыпаются на подушке, когда ты с намеренной жестокостью вдалбливаешь ее тело в матрац? Душишь, ласкаешь, вбиваешься до потери пульса, трахаешь…чье имя ты кричишь? Не в слух. В мыслях…

Чье имя, Кэлон? Мое имя. Я знаю, чувствую это. Вспоминаю. Но никакая поддельная реальность, никакая идеальная рыжая кукла не заменит тебе меня. Ту, что никогда не покорится тебе. Никогда не будет принадлеать тебе! Я лучше умру, чем отдам тебе свою душу. Будь ты проклят, Кэлон, я еще не раз докажу тебе это…

Даже в твоих редких снах, где ты берешь меня, ту девушку, близость с которой так и не познал, близость с которой напитает тебя такими силами, о которых ты и не мечтал…даже в твоих снах все ярче, чем наяву с куклами, подобными мне. А их за сотни лет у тебя было много…какая София по счету рыжая аманта?

— Ты ответишь за свои слова! — не сдерживая гнева, обещает София, когда нас останавливают перед дверью, за которой, судя по шуму, находится целая толпа людей.

Я хочу ответить Софи, но Никки перебивает нас обоих:

— ватит, девочки! Охрана все передаст Кэлону!

— далы, вам лишь бы поцапаться. Разве в Плезире вас не учили хорошим манерам? Ждите нас здесь, — обращается Даг (как называла его Никки) к девушкам и открывает дверь, от которой за километр веет кровью. — Ждите здесь. После казни передадите Кэлону, что лично проследили за девушкой.

Делая глубокий вдох, я медленно иду вперед, окруженная охраной. Столько воинов для никчемной одалы…

Кэлон

Это уже вторая казнь за год, которую Нуриэль поручает провести мне лично. И каждый раз приговорёнными являются мятежники, несущие смуту и опровергающие истинность предсказания, истинность самого Правителя и его власть. Выбрать в качестве экзекутора темного жреца — это единственный способ устрашения и запугивания, который смог придумать Нуриэль. Я сам никогда не вызывался участвовать в казнях. Их так много было в моей жизни, смерть идет со мной в ногу следом, рядом, впереди и позади, порой обгоняя и глядя мне в глаза. Я привык к ней, как бы пафосно и громко это не звучало. И она меня не пугает.

днажды мы встретимся с ней и поговорим по душам, но пока рано. Впереди еще много веков и дел, которые требуют завершения.

сегодня у меня будет шас проявить свои способности в полной мере. Я предчувствую игру, кровавое пиршество, и я устрою настоящее представление, но не для собравшихся на площади зевак, а для той, которая должна осознать, чтo сопротивление бесполезно.

Ты думала, что знаешь, что такое страх, Мандиса? Ты ошибаешься.

У настоящего страха мое имя, и скоро ты почувствуешь его всеми фибрами души, он коснется тебя своими темным дыханием, поселится в твоей душе, чтобы приветствовать меня, когда я приду за тобой.

— Амид, все готово для казни, — сообщает Даг, врываясь в покои. Его глаза горят в предвкушении. Мои стражники так же безжалостны и кровожадны, как я. Минты, у которых в распоряжении нет сотен лет, так спешат жить, но иногда для того, чтобы остро ощутить все мыслимые и немыслимые оттенки эмоций и чувств, он переходят черту… и там, за гранью, в крoмешной тьме сознания, пропитанного грехом и смертью, их жду я.

Через несколько минут я выхожу на центральную площадь, раскинувшуюся перед дворцом. Место казни обнесено невысоким каменным ограждением, вокруг которого располагаются заполненные зеваками трибуны. А за последними рядами деревянных скамей толпятся те, кому не досталось мест. И те и другие выкрикивают подстрекательные лозунги, бросая камни в приговоренных, которые, обречённо опустив головы, стоят на возвышении. Их руки подняты над головой и скованы железными браслетам, вмонтированными в широкий каменный столб, вокруг которого и расположены заговорщики. Собравшийся люд свирепствует и требует начать экзекуцию. Изредка приговорённые поднимают взгляд, чтобы отыскать в толпе хотя бы одно сочувствующее им лицо, но милосердие чуждо народу Элиоса, когда дело касается публичной казни. Публика жаждет крови не меньше, чем я. Всеобщая потребность в насилии опьяняет. Это их выбор, я даже еще не начал свою игру. Бой барабанов приветствует меня, и зловещая тишина зависает над площадью, когда я иду сквозь расступающихся в страхе минтов к месту казни. И в этот момент я осязаю страх мятежников, которые, почувствовав приближение своей неминуемой судьбы, одновременно подняли головы. Их взгляды, наполненные ужасом, прикованы к мoему лицу и обнаженному торсу, на котором горят черным пламенем древние символы. Я поднимаю руку с занесенным хлыстом и ударяю по земле, со свистом разрезая воздух и вызывая всеобщий испуганный возглас в толпе. Облакo пыли и грязи поднимается вверх, капли яда с шипов, покрывающих хлыст по всей длине, попадают на какого-то из близко стоящих зрителей, и до меня доносятся болезненные крики, которые быстро затихают. Яд орана действует мгновенно. Я снова заношу руку вверх, и сборище минтов пятится назад, опасаясь нового удара ядовитого хлыста. И снова рокот пoтрясения проносится над площадью, когда от моегo запястья к обнаженным плечам, передвигаясь под коей, черными кляксами поднимаются руны, перемещаясь и складываясь в слова заклинания. Один из судей Нуриэля произносит речь, но его вряд ли кто-то слышит кроме него самого. Все взгляды прикованы ко мне. Я — то самое чудовище, которым пугают маленьких девочек перед сном, я тот зверь, которого боится каждый житель Элиоса.