Верстах в полутора от деревни зелёный от ряски пруд тесно обступали старые тополя, тут был одичало-заросший барский парк, усадьбу сожгли зимой. Двадцать два разведчика, включая командира, ведя коней в поводу, укрылись в парке.

Когда стало темно, разведчики на конях двинулись шагом за стариком, которого они уговорили помочь им. Собаки в деревне, где хозяйничали чужие люди, лаяли и днём и ночью, к их лаю привыкли. Давеча старик сказал: красные устроились человека по четыре в нескольких стоящих рядом избах, теперь он указал крайнюю. К её двору вдоль плетня с росшим возле бурьяном прокрались подпоручик, с ним трое. В неплотной тьме была различима фигура часового, он сидел на ступени крыльца и, очевидно, дремал. Подпоручик осторожно поднялся над плетнём с карабином в руках, приложился – от удара пули часовой чуть дёрнулся, обмякло сунулся головой вперёд.

Разведчики перемахнули через плетень, кинулись к избе. Невысокий быстрый паренёк очутился первым у двери, рывком открыл её и прижался к стене сбоку – бросив внутрь французскую осколочную гранату F-1, прозванную лимонкой. После взрыва ворвались в избу, вскидывая винтовки.

Три другие группы уже были в соседних дворах – красные выскакивали из изб под выстрелы, некоторым удавалось пробежать к лошадям, вскочить на неосёдланную. Двое с винтовками, один с двумя револьверами залегли за колодезным срубом – разведчик из-за овина забросил туда лимонку, которая разорвалась с её характерным на открытом воздухе негромким хлопком.

Дико заполошные, утробные, очумелые голоса красных, выкрикивающие матерную ругань, перекрыл призыв:

– К пулемёту!

Но у двуколки, где был пулемёт, уже прилёг разведчик – подсёк одного, второго, третьего из маузера, упирая в плечо приклад, которым служила кобура орехового дерева, называемая колодкой.

Красные, полуодетые, почти все босиком, убегали задворками, через огороды, пропадали в ночи.

– О! Вон туда заскочил! – один разведчик тронул за плечо другого, показал рукой на сарай.

Они вошли в сарай с винтовками на изготовку, сказали в один голос:

– Сдавайся!

В темноте разглядели поставленные сюда до зимы сани, из них поднялся, живо воздев руки, человек:

– Не стреляйте! Я безоружный!

Его вывели во двор, подошли другие разведчики с подпоручиком.

– Меня подневольно в команду взяли! Поглядите – пиджак на мне! – сказал пленный тоном простосердечия, старательно держа руки поднятыми.

– Обыскать его! И хозяина вызвать! – велел подпоручик.

Появился хозяин избы с керосиновой лампой. Лишь только она осветила лицо пленного, взметнулся крик:

– Во-от кто! Я тебя узнал!

– Что такое, Утевский? Кого вы узнали? – недоверчиво спросил офицер взволновавшегося паренька-солдата.

Тот принялся объяснять:

– В Бузулуке зимой стали хватать эсеров! Посадили в тюрьму Переслегина, Захарьева. Я с товарищами требовал их освобождения, и меня тоже схватили, посадили в ту же камеру. И пришёл он, потребовал, чтобы Захарьев встал на колени, тот не встал, и ты… – юный солдатик повернулся к мужчине в пиджаке, – ты стал стрелять ему в живот… Потом ты закричал Переслегину, чтобы он встал на колени, а он дал тебе пощёчину. И ты стал избивать его, пожилого, больного! У тебя были засучены рукава, я видел татуировки на твоих руках, на пальце видел медный или золотой перстень с печаткой. Ты бил Переслегина кулаком и ладонью, рукояткой нагана, ногами и выстрелил ему в лицо.

– Покажите руки, – сказал пленному подпоручик, тот показал пятерни, растопырил пальцы, говоря со скорбным как бы смиряемым негодованием:

– Никакого перстня, ошибка, спутал с кем-то меня!

Солдаты задрали ему рукава – округлые мускулистые руки оказались выше кистей покрыты рисунками.

– Наколки у многих на руках! Неуж у ваших ни у кого нет? – сказал мужчина офицеру.

Тот спросил Утевского:

– Не помните, какие татуировки?

Солдат мотнул головой:

– Нет!

У пленного вывернули карманы, велели снять сапоги; лампу передавали друг другу, освещая его со всех сторон, опускали её к земле – перстня не увидели. Подпоручик послал ребят с лампой в сарай – не брошено ли там оружие. Не нашли ни револьвера, ни пистолета. Один из разведчиков, подняв лампу над пленным, сказал:

– А его ли пиджак?

Взгляды обратились на хозяина избы:

– Не ваш пиджак он взял?

Селянин подумал и ответил, что нет. Было понятно: он мог солгать, боясь мести.

Подпоручик спросил Утевского:

– А как вы спаслись из тюрьмы?

– Меня спас надзиратель, он при царе служил и никогда не видел, чтобы в тюрьме убивали. Тряс головой, шептал: «Революция…» Он вывел меня и сам ушёл, чтобы скрыться. Сказал – семьи у него нет, и красным некого покарать. – Солдат в ярости указал рукой на мужчину в пиджаке: – Это тот убийца!

Утевский, учившийся в реальном училище в Бузулуке, одним из первых вступил в отряд, глаза его редко улыбались, это был словно постоянно мучимый переживаниями мальчик-старик. Его ли не уважали?