– Цельсь!

Спустя три секунды метнулось:

– Пли!

Три выстрела стукнули так, словно не уместились в одно мгновение и раздвинули его. Кольца верёвки на груди осуждённого лопнули, голова дёрнулась книзу, чуть-чуть приподнялась и застыла. Верёвка расползалась в трёх местах разрыва, там выступило тёмное, три пятна слились в одно, оно, становясь жирнее, поползло вниз.

Казалось, все, кто был на площади, ждали: тело у тополя издаст рёв.

Штабс-капитан Тавлеев с седла наклонился к ближнему из мужиков:

– Соберите товарищей и предайте труп земле.

Офицеры на конях, за ними пешие солдаты дружно, массой, покидали площадь, заполняя улицу. Селяне скапливались перед тополем: из-за того что три кольца верёвки на трупе были перебиты пулями, остальные кольца ослабляли охват, верёвка распускалась и тело мелкими рывками съезжало наземь, ноги подгибались, из-под трупа пополз ручеёк крови.

Маркел и Илья, наглядевшись, направились домой. Илья протяжно проговорил:

– Тогда было то, что мы видали, теперь это увидели… – он добавил: – Да-а… – и спросил Маркела: – Сравниваешь, небось?

– А что ли нет? – сказал тот задиристо. – Вот этот убитый – он не моих товарищей убил в тюрьме, мне до него дела нет. А если бы убил моих и я был бы должен судить, как его судили? – Маркел, посмотрев на Илью сбоку, говорил на ходу: – А не нашли бы кольцо? Ну, к примеру, он до всего этого пропил бы его? Или кольца и вовсе никогда у него не было бы? Так, значит, тронуть его нельзя – хоть солдат клянись, что видел, как он убивал?!

Илья кивнул, словно согласившись, а потом сказал:

– А если солдат обознался и убивал не этот?

– Но он всё равно меня, если б я на их месте был, ненавидел! – воскликнул в мрачном порыве Маркел. – И я думал бы не про то, что он не убивал! я думал бы, что если он убил и не расстрелян, как он надо мной смеётся!

У парня сжались кулаки, он на миг остановился и мотнул головой, отгоняя видение: ему представился тот, кто смеётся над ним, избегнув расстрела.

– Это такой суд затеять, чтобы одного врага расстрелять! – воскликнул он, и негодуя, и презрительно усмехаясь.

Илья произнёс:

– У них по справедливости, они люди хорошие.

– Хорошие! – неожиданно и твёрдо согласился Маркел. – И как они сладят с теми, кто к ним по-плохому? Столько мыкаться с одним врагом! А врагов у них – не один, не два и не три… – он опять остановился, проговорил с задушевной убеждённостью и восхищением: – Куда им до Льва Палыча Москанина!..

Парни ещё раз увидели, что значит суд для эсеров. Подруга Софьи Ивановны приводила её из флигеля к штабс-капитану Тавлееву, и ему было досконально поведано, как красные выгнали Даниловых из дома, как потом убили Фёдора Севастьяновича, а дом и то, что сами не взяли, отдали двоим батракам и кухарке; достался тем и добрый кусище хозяйской земли.

Тавлеев вызвал Обреева, Неделяева, Марию и вместе с писарем Сосновиным задавал вопросы им, Софье Ивановне и её подруге. Дело было разобрано кропотливо.

– От этих троих людей или кого-то из них были показания против вашего мужа, наветы? – спросил вдову штабс-капитан, подводя итог.

– Спаси Бог, зря говорить не буду, я не слыхала! – и Софья Ивановна перекрестилась.

– Просили красных они или кто-то из них дать им что-то из вашего хозяйства, выделить землю?

– И этого не слыхала, – сказала вдова.

– Значит, нельзя сказать, что они причастны к убийству и сами присвоили что-то ваше! – объявил Тавлеев.

Он объяснил вдове:

– Как только мы освободим ваш дом от постоя, вы сможете перейти в него, занять одну из комнат. Но этих троих людей нельзя выгонять на кухню. Они здесь не один год трудились, один из них вырос тут. И землю нельзя у них отбирать. Во всём мире принято: тот, кто вспахал и засеял землю, имеет право собрать с неё урожай!

Штабс-капитан продолжил тоном учителя, который повторяет прописные истины несообразительным ученикам:

– Когда в стране установится всенародно избранная власть, когда будет установлен правопорядок и начнут действовать суды разных инстанций, ваше дело будет рассмотрено в судебном порядке, решится вопрос о собственности. А пока – так! – и он хлопнул ладонью по столу.

Приходил возвратившийся в Савруху свёкор Любы: её с ребёнком муж-офицер увёз в Уфу, где получил должность в штабе белых. Свёкор встал возле конюшни, вызвал из дома Илью и Маркела и, трогая себя за бороду, начал с неотступным напором: