— Ты его крови, — сказала Юся, разглядывая нас с каким-то нездоровым любопытством.

Укрепляющая настойка была горькой.

А тонизирующая оставила на языке характерный привкус гниющего мяса, от которого теперь дня три не избавиться. Когда-то Грета пыталась улучшить вкус, но добилось лишь того, что у мяса появился совершенно неуместный привкус шоколада.

— Чьей?

— Его. Моего… Тодика. Слабая, я чувствую. Но его.

— И поэтому ты меня убьешь?

— Пока не знаю…

— Как решишь, скажи, — меня передернуло, зато я сумела подняться, зацепившись за край гроба. Надо же… крови… матушка была не отсюда… стало быть, батюшка?

Думать об этом не хотелось.

И вообще, нежить могла ошибиться.

— Он… другой, который его сын. Или внук. Или кто там… приходил. Раньше. Думал, его сил хватит… предложил откуп… сказал, жизнь за жизнь.

— А ты?

— А я сказала, что мне лишь бы какая жизнь не подойдет.

Принципиальная нежить, стало быть.

Тело в гробу выглядело… да так, как положено мумии, и выглядело. Иссохшие ткани стянули кости, и потому поза казалась странноватой. Истлевшее платье, точное копия того, которое еще держалась на Юсе. Затянутый паутиной жемчуг.

Череп.

Остатки волос, приклеившиеся к нему с пергаментной кожей.

— Не смотри, — сказал Эль нежити, набрасывая на тело свою куртку. — Не стоит. Там уже не ты… позволь.

— У тебя дыра в боку, — на всякий случай напомнила я.

— Мне уже лучше.

Прелесть какая… еще немного посидим, так вообще захорошеет. Герой ушастый, чтоб тебя… вот выберемся, точно маме нажалуюсь. И бабушке тоже. Пусть потом попробует им доказать, что он взрослый, самостоятельный…

Эль поднял тело.

— Она легкая.

А Юся посторонилась.

Всхлипнула.

Ей страшно. Она умерла, но это еще не значит, что она готова уйти. А я… я подошла к ней и протянула руку.

Она же коснулась ее.

Осторожно так, будто не веря, что я и вправду готова поделиться, что кровью, что теплом. Наверное, я и не готова. Но показалось, что это прикосновение ей нужно.

И мне нужно.

Странно смотреться в черные глаза нежити и искать в них что-то человеческое. Странно рассчитывать на милосердие того, кто сам его не получил. И странно ждать от существа, проведшего много лет взаперти, что оно просто возьмет и простит.

Я бы не сумела.

— Пойдем, — сказала я, сжимая хрупкую ледяную ладошку. — Наверху не так и страшно. А уходить тебе не обязательно.

— Я тебя убью, — всхлипнула Юся. — Он обещал прислать свою кровь… он обещал…

— Такой же засранец, как и его предок…

…наверное, мне стоило раньше озаботиться поисками батюшки. Слышала, всех сироток это волнует и вообще для нормальных людей желание знать свои корни… нормально.

Нашла бы.

Бросилась бы на шею… а там… нет, ну его, подобную родню.

— Веди уже, убийца, — я подняла с земли жемчужину.

— Нет. Стой. Возьми. Там. В ногах. Ты сможешь… его кровь, его сокровище… он очень злился, что взять не может. Я обещала, что если он откупится, то я отдам… отдаю…

Ее улыбка была… нехорошей.

Но к гробу я вернулась. Заглянула и поморщилась: не знаю, что это было раньше, но теперь ткань превратилась в сухое тряпье, которое не рассыпалось лишь чудом. Внутри нащупывалось что-то твердое и липкое, лучше не думать, в чем измазанное.

Наверху посмотрю.

Чуется… не станут меня убивать.

— Идем, — я снова взяла Юсю за руку. — И подумай вот над чем. Я могу отправить тебя прочь…

…и должна бы это сделать, ибо клятва некроманта, защищать, искоренять и все такое… но вот… не то, чтобы желания не было. Не отпускало ощущение, что все это неправильно.

А наверху разгулялся ветер.

Небо черное. Дождь хлещет, будто землю спешит наказать. И ледяные струи заставляют Юсю отступить, замереть. Рот ее приоткрылся. Показалось, вот сейчас она сделает вдох, но…

— А еще я могу дать покой твоему телу, а тебе оставить вот это… — я указала на кладбище. — В город, извини, не выпущу. Все-таки ты… не совсем человек.

Совсем не человек.

— Но просто… не знаю, вернусь, если отпустишь… когда, к слову, могу вернуться.

— Через пятьдесят лет.