Это все платье, сказала она себе. Оно было слишком рискованным. И все же оно таким не было, потому что бесчисленное множество других платьев имели такие же вырезы – или еще ниже – и их носили самые респектабельные женщины. Модные платья были частью ее недавно завоеванной свободы, часть соглашения, которое она заключила сама с собой в последние месяцы траура. Кристина соблюдала это соглашение и взяла на себя контроль над своей жизнью, вырвав своих детей, свой дом, свои поступки и свой гардероб из удушающих объятий золовок.

Борьба была долгой и болезненной. Она получила право наслаждаться победой и свободой.

Жаль, что она не накинула шаль.

Кристине хотелось, чтобы она не так остро воспринимала мужчину, сидящего напротив. Каждый раз, когда Маркус смотрел в ее сторону – как и должен был делать, пока они разговаривали – огромная столовая словно становилась меньше, а температура повышалась на несколько градусов, в то время, как ее горло сжималось и мускулы напрягались еще сильнее. К тому времени, когда подали десерт, она была напряжена, словно заводная часовая пружина, отсчитывая секунды, когда они с Пенни смогут уйти и оставить мужчин пить портвейн.

Когда Пенни наконец-то подала сигнал, что пришло время встать из-за стола, Кристина соскочила со своего стула, как чертик выпрыгивает из коробочки.

Она только и успела переступить порог и выдохнуть с облегчением, когда услышала позади себя голос Маркуса:

– Ты не заставишь меня сидеть и лакать это ужасное пойло, Джулиус. Я всегда терпеть не мог портвейн, точно так же, как не люблю утомительный обряд обмениваться одними и теми же пошлыми историями, которые наши предки рассказывали друг другу шесть сотен лет назад.

– Чего ты на самом деле не можешь терпеть, – проговорил Джулиус, – так это оставаться в стороне от леди.

– Что вполне логично, – последовал легкомысленный ответ, теперь уже почти рядом с Кристиной. – Они бесконечно прекраснее, чем комната, полная пьяных мужчин.

Он двигался быстро, и намного быстрее, чем она, обнаружила Кристина, потому что Маркус оказался с ней рядом, едва успев произнести последние слова.

– Интересно, какое загадочное название модистка дала цвету вашего платья? – спросил он, понизив голос. – Я бы назвал его красновато-коричневым, но это недостаточно затейливо. Возможно, Terre d'Inde подойдет.

– Полагаю, она называла его кирпично-красным, – ответила Кристина.

– Я помню, что раньше вы всегда были в белом, – проговорил он. – В белом муслине. Шелк издает совсем другой звук. – Его голос упал почти до шепота. – Совсем другой… шелест.

Так же медленно и неохотно, как он произносил эти слова, Кристина подняла голову и встретилась с ним глазами. Их взгляды не расставались на мгновение дольше, чем нужно, и в это время коридор сделался темнее, покрылся дымкой теней прошлого.

В то же самое мгновение они отвели взгляды, отвернувшись друг от друга, и инстинктивно ускорили шаги. Словно они оба ощутили, что в коридоре разверзлась опасная пропасть, Маркус и Кристина заторопились в безопасное убежище гостиной.

Две светлые шелковистые косы были уложены толстой короной на голове Кристины, и этот строгой стиль смягчался несколькими вьющимися локонами, обрамлявшими ее бледное лицо. Ни перья, ни кружево, ни ленты или драгоценности не обрамляли ее простую прическу, только сверкающие нити золотистого огня там, куда падал свет свечей. Этот же свет словно наполнял ее глаза серебристой пылью.

В остальном она представляла собой смешение огня и льда: грациозный изгиб шеи, белоснежная гладкость изящных плеч, и вздымающиеся округлости, ослепительно белые на фоне яркого красновато-коричневого шелкового платья. Бриллиантовая подвеска разбрасывала яркие искры, словно та плоть, с которой соприкасался камень, воспламеняла его. Маркус с трудом оторвал взгляд от этого зрелища – должно быть, уже в тысячный раз за эту ночь – и попытался прислушаться к истории, которую Кристина читала вслух. Из всех книг она выбрала «Франкенштейна», словно этот день был недостаточно готическим для нее.

Когда бы Маркус ни оказывался рядом с ней, воспоминания появлялись вокруг, словно призраки, такие же ощутимые, как и ее запах. Когда Кристина двигалась, шуршащий шелк ее платья манил его ближе, и ему было унизительно обнаружить, что сейчас так же трудно держаться подальше от нее, как и десять лет назад.

Тогда он почти завидовал мужчинам, которых в целом презирал, потому что они, в отличие от паршивой овцы из семьи Грейсон, могут открыто ухаживать за ней. Он, с другой стороны, едва осмеливался смотреть на нее, потому что смотреть означало желать, а он еще не выработал у себя умения скрывать свои чувства. Если бы кто-то догадался об этих чувствах, то они схватили бы Кристину и увезли подальше от его развращающего влияния.