– Так как вы выдвинули мистера Грейсона на роль главного художника, то мы должны позволить ему судить об этом. – В голосе мамы девочек прозвучала резкость, а ее лицо слегка раскраснелось, когда она подняла рисунок Делии, чтобы Маркус смог рассмотреть его. Он задался вопросом, не рассердилась ли Кристина, а если так, то на кого именно она сердится.

– Это очень красиво, – проговорил Маркус, переводя взгляд с рисунка на женщину. Он помнил этот утонченный оттенок: розовый цвет, просвечивающий сквозь алебастр. Когда он в первый раз осмелился взять ее за руку, Кристина покраснела именно таким образом, но не отстранилась. Он держал ее маленькую, обтянутую перчаткой руку так бережно, словно это была самая хрупкая яичная скорлупа в мире, и умирал от счастья в течение этого момента, окончившегося слишком быстро. Потом они услышали, что идут другие гости, и Маркусу пришлось отпустить ее руку и притвориться, что он только что, случайным образом, встретился с Кристиной в саду.

Сейчас на ее руках не было перчаток. Руки Кристины были тонкими и элегантными, белыми и мягкими.

Маркус с трудом направил свои мысли в другую сторону, к Делии, которая тянула его за рукав, требуя, чтобы он нарисовал изгиб и для нее.

– Возможно, ваша мама будет так любезна и передаст сюда рисунок Делии, – с трудом проговорил он.

Вместо этого Кристина поднялась и принесла ему рисунок, а затем осталась, чтобы пронаблюдать за тем, как он пририсовал дракону Делии странные и таинственные розовые и голубые когти вместо изогнутого хвоста.

Ему хотелось покинуть эту комнату.

Маркус считал маленьких девочек прелестными, а их привязанность к нему – трогательной. Он не возражал против их незначительного веса или того, что их ножки в крошечных ботиночках то и дело пинали его в голень. Это не из-за них ему хотелось сбежать, или даже совершенно исчезнуть – а из-за их матери, стоявшей в нескольких дюймах за его плечом.

Маркусу хотелось сбежать от себя самого, освободиться от собственной плоти и крови, потому что именно плоть и кровь вели себя сами по себе, словно его тело принадлежало кому-то другому.

Он болезненно ощущал близость Кристины и ее слишком хорошо знакомые аромат и тепло, и давно похороненные желания зашевелились, пробуждаясь к жизни.

Когда он добавил клубок дыма над головой дракона Делии, над его плечом раздался голос Кристины, в котором слышалась хрипотца:

– Теперь вы должны нарисовать дым и для Ливи тоже, мистер Грейсон. А после я посоветовала бы вам не добавлять больше никаких украшений. В противном случае соперничество будет продолжаться бесконечно, это я вам обещаю.

Это был голос матери, обладающий мудростью в отношении поведения ее детей. И все же Маркус мог слышать далекое эхо этого голоса из давно ушедшего времени: Обещаю тебе, что буду там. Я обещаю.

Он ждал все эти долгие, невыносимые часы… а она так и не пришла.

Маркус стиснул зубы, нарисовал дым для дракона Ливи, и пообещал себе, что невзирая ни на каких призраков, ни одна женщина, какой бы красивой она не была, больше не сделает из него дурака. В последний раз такое произошло много лет назад.

За чаем Джулиус и Маркус спорили о Греции, причем так горячо, что Кристина была уверена, что дело закончился дракой. Ее напряженное состояние, должно быть, выглядело очевидным, потому что Пенни подсела к ней ближе на диване и потрепала по руке.

– Они не убьют друг друга, – проговорила она. – Просто Маркус считает, что если никто не выходит из себя, то дискуссия ведется не так, как должно быть. В этом, как видишь, он совсем не изменился.

Пенни пришлось повысить голос, чтобы ее было слышно из-за спора мужчин. Даже при таком условии, братья были так неистово увлечены своими дебатами, что Кристина вздрогнула, когда Маркус резко повернулся к двум женщинам.

– Я не считаю, что дискуссия ведется так, как должно быть, – возразил он, – когда твой оппонент не в состоянии осмыслить простейшие факты. Я был вынужден повысить голос в надежде, что хоть крупица информации проникнет в непробиваемый череп моего брата.

– Ты не убедишь меня в том, что поддерживать дело анархистов – в интересах нашего правительства, – ответил Джулиус. – Только посмотри, что вышло из революции во Франции.

– Только посмотри на американские колонии, – парировал Маркус. – Тебя даже смешно об этом спрашивать, потому что ты никогда не осмеливался выезжать дальше Фалмута .

– Смешно настаивать на том, что человек не может вынести здравых суждений о любых обстоятельствах, в которых персонально не бывал. Даже наши министры иностранных дел…

– Воспринимают мир так, как им сказали, как они должны его воспринимать. Они верят во все, чему научили их учителя, или какой-то другой невежественный тупица, возложивший на себя эти полномочия.

Нет, в этом Маркус не изменился, подумала Кристина. Отчасти из-за его радикальных взглядов, но главным образом по причине бестактного, зачастую оскорбительного способа их выражения десять лет назад Маркус был нежеланным гостем на большинстве приемов в обществе – и практически чужим среди своих ровесников.