Шрифт:
– Когда подготовлюсь. Подразделения только еще начинают завтрак.
– Давай, давай, шевелись, Волошин. У тебя задача номер один. Наибольшей важности. Ее надо выполнить во что бы то ни стало.
– Понятно, что надо выполнить.
– Нет, не понятно, а обязательно. Понимаешь? Кровь из носу, а высоту взять.
– А как поддержка?
– Будет, будет поддержка. Рота Злобина будет целиком задействована на вас.
– Это хорошо. Как приданная?
– Нет. Будет поддерживать. Со своих опэ.
Это была минрота второго батальона, у которой тоже, конечно, негусто с минами, и вся она состояла из трех восьмидесятидвухмиллиметровых минометов. Но и то была радость. Наверно, почувствовав удовлетворение комбата, командир полка попытался подкрепить его, сообщив:
– И это – для контроля и помощи тебе поднимаю весь штаб. Скоро к тебе придут командиры...
Волошин, криво улыбнувшись, хмыкнул в телефонную трубку.
– Вот это помощь! Мне стволы нужны. Артиллерия с боеприпасами.
– Будет, будет. Я тут вот увязываю. Все необходимые распоряжения уже отданы.
– Да-а, – опечалясь, вздохнул Волошин. – Распоряжений, конечно, хватит...
– Подбросим патрончиков. Лукашик уже отправился, повез, что там у него наскреблось.
– Товарищ десятый, – оживляясь, перебил его командир батальона. – А как все же с атакой? Разрешили бы на полчаса раньше. Или на полчаса позже?
– Нет, будете выполнять, как назначено. Артбатарея открывает огонь ровно в шесть тридцать.
Волошин поморщился. Он так и знал, что это его обращение окончится неудачей, но вот не удержался. И напрасно. Кажется, это был последний спокойный их разговор, последующие в горячке боя уже будут другими – на басах, с нервами и матом. Гунько с началом боя совершенно менялся, и тогда о чем-либо упросить его или переубедить было невозможно. Переубеждало его только начальство, с которым он оставался неизменно покладистым.
Пока командир батальона разговаривал по телефону, принесли завтрак – Волошин услышал, как за его спиной оживился всегда апатичный Чернорученко, с удовольствием принимаясь хлопотать возле котелков и буханок мерзлого хлеба.
Комбат положил на аппарат трубку.
– Вот, товарищ комбат, завтракайте.
Телефонист поставил на уголок ящика плоский алюминиевый котелок, облитый супом, на снятую крышку уважительно положил пайку хлеба. Прыгунов на соломе развязывал вещевой мешок.
– Тут вот доппаек вам, товарищ капитан. Старшина завернул. Что тут? А, вот сало...
Он осторожно извлек из вещмешка что-то завернутое в измятую, изодранную газету, положил на ящик.
– Вот, вам и лейтенанту.
Волошин понял: это был доппаек за март – месячная командирская надбавка к солдатской фронтовой норме, всегда неожиданная и даже удивлявшая своей изысканной утонченностью, – в виде рыбных консервов, масла, печенья. Впрочем, масло и консервы теперь были заменены салом, что тоже весьма неплохо. Глядя, как Прыгунов старательно выискивает в вещмешке раскрошившиеся остатки печенья, Волошин взял один кусочек на зуб, попробовал и с небрежной щедростью подвинул к краю весь измятый отсыревший кулек.
– Угощайтесь, Чернорученко!
– Да ну...
– Ешьте, ешьте. Пока Гутмана нет.
– Это вам, – смутился Чернорученко. – Мы вот – пашано.
– Гутман придет, приберет, – сказал Прыгунов, принимаясь с Чернорученко за свой котелок с супом. – И лейтенанту тут. Всем вместе.
«Не хотят – пусть прибирает Гутман», – подумал комбат. Он же есть это печенье просто стыдился, глядя, как отстранились от него бойцы. Тем не менее, как и все, он тоже был голоден и, чувствуя, как катастрофически убывали минуты тихого времени, знал: скоро станет не до еды. Он быстро выхлебал свои полкотелка остывшего пшенного супа и засунул в полевую сумку складную алюминиевую ложку.
В этот момент зазуммерил телефон.
– Начинается!
Действительно начиналось. Звонил ПНШ-2, требовал сведения о разведке обеих высот, и Волошин грубо ответил, что сам еще не получил этих сведений. С ПНШ он отвел душу, он выговорил ему без обиняков все, что думал об организации его службы в части. Капитан обиделся, они поспорили, но только он положил трубку, как зазвонил начальник артиллерии. Этому надо было увязать некоторые моменты артподготовки минроты Злобина с действиями его батальона. Начальника артиллерии Волошин, в общем, уважал, это был толковый кадровый капитан, с которым они отлично договаривались на тактических учениях под Свердловском, но теперь Волошин срезал его первым вопросом:
– Сколько?
– Что – сколько?
– Сколько дынь на меня отпущено? Бэка? Два?
– Ого, захотел! – развеселился капитан. – Бэка! По двадцать дынек на ствол. Уразумел?
– Уразумел. Что и увязывать? Какое тут может быть взаимодействие!
– Тем более надо взаимодействовать, – сказал начарт. – Когда дынек навалом, тогда действительно... Тогда ешь от пуза, и еще останется. А тут каждая дынька на учете.
– Вот что, капитан, – сказал Волошин. – Я попрошу об одном. Чтоб не все сразу. Чтоб – на потом. Сначала уж я сам как-нибудь. Понял ты меня?