Суд выслушивает показания Андрея Пьосы, по прозвищу Гусар, Алексы Воробца и его жены Анны, потом жены соседа Герпака. Все они показывают против Поланы. Боже мой, чего только не знают люди друг о друге! Просто срам! Не приходится богу судить людей, их судят ближние.

О желании выступить свидетелем заявляет какой-то Миша-пастух.

– Говорите, свидетель. Можете не присягать.

– Чего?

– Можете не присягать. Сколько вам лет?

– Чего?

– Сколько вам лет?

– Не знаю... Да на что мне. Во имя отца и сына и святого духа. Передает вам Юрай Гордубал, что была ему Полана доброй и верной женой.

– Постойте, Миша, как так передает? Когда это он вам говорил?

– Чего?

– Когда он вам говорил это?

– А, когда... Не помню. Дождик был тот раз. Он мне и говорит: скажи им, Миша, они тебе поверят.

– Бог, с вами, папаша, и для этого вы пришли из Кривой?

– Чего?

– Ну идите, идите с богом, больше вы не нужны,

– А! Ну, спасибо. Славу богу.

Показания дает стекольщик Фаркаш.

– Алмаз этот купил у меня Штепан Манья.

– Вы узнаете его?

– Как не узнать. Вот он, с желтинкой.

– Встаньте, обвиняемый Манья. Признаете ли вы, что покупали алмаз у свидетеля? Не признаете? Можете сесть. Запирательством вы себе не поможете.

Показания дают Баранова, Грыцова, жена Федора Бобала. Эх, Полана, сраму-то сколько! Все тычут в тебя пальцами, обличают твой блуд, каждая баба бросает камень в тебя, неверную жену. О Штепане все забыли. Зря ты стараешься, не скроешь руками огромный живот, не спрячешь своего греха.

Штепан убивал, а ты грешила. Глядите на бесстыдницу: головы не склонит, слезы не уронит, не ударится оземь! Словно хочет сказать всем: болтайте, болтайте, мне-то что.

– Подсудимая, имеете ли вы что-нибудь прибавить к свидетельским показаниям Марты Бобаловой?

– Нет.

И села, как изваяние, не склонив головы, не покраснев от стыда.

Больше свидетелей нет? Отлично. Объявляется перерыв судебного заседания до завтрашнего дня.

– Но как толково отвечала маленькая Гафья, а, коллега? Эдакий ребенок и все видел! Ужасно, ужасно. А все-таки ее рассказ - как чистый ручеек. Такая простота, точно и не было ничего дурного. Зато вся деревня против Поланы. Все зло в ней. Ну, и Штепан, разумеется, виновен, но что Штепан - случайная фигура. Да, да, коллега, деревня понимает, что здесь дело перешло в область этики. Можно сказать, что деревня Кривая мстит за попранную мораль.

Здесь не просто измена, - деревня снисходительна к изменам. А Полана повинна не только в супружеской измене, здесь нечто худшее.

– А что именно?

– Она возбудила против себя общественное негодование, ненависть всей деревни.

Будь проклята Полана! Все видели, как она сидит, высоко подняв голову? И сраму не боится! Даже еще усмехнулась, когда Бобалова сказала, что бабы хотели ей выбить окна за разврат. Да, да, вскинула голову еще выше и усмехнулась, точно гордится этим.

Да что вы говорите, сосед! Жаль, я не видел! Да хоть хороша ли собой? Хороша? Боже упаси. Говорю вам, околдовала она Штепана, отвела ему глаза. Тощая, а глаза, как уголья. Ох, и злая баба, говорю вам.

А девочка-то ихняя, подумайте! Как картинка! Мы все плакали, глядя на нее. Бедная сиротка! Вы подумайте, эта женщина и ребенка не стеснялась. Блудила на глазах у собственной дочери. Ведьма, ведьма, говорю вам... Надо и мне, сосед, на нее поглядеть.

Пустите нас, люди добрые, дайте пройти, и мы хотим видеть ее, срамницу. Ничего, ничего, потеснимся, набьемся, как в церкви на пасху, только пустите. Эй, люди, не напирайте, вонь от ваших тулупов такая, что задохнутся почтенные судьи. Прочь от дверей!

– Вот она, глядите. Та, тощая, что сидит так прямо. Кто бы подумал, что это она? Баба, как все бабы. А где Штепан? Вон, одни плечи видны. А этот, что встал, высокий, в мантии, это сам прокурор.

Тише, тише, дайте послушать.

– Господа присяжные заседатели! Резюмируя все обстоятельства этого дела, кои удалось установить в результате блестящей работы полицейских органов (Бигл в зале подталкивает Гельная), а равным образом благодаря показаниям свидетелей, я, со своей стороны, считаю долгом поблагодарить тех и других. За всю свою долголетнюю судебную практику я еще не встречал процесса, в котором свидетель,ские показания были проникнуты таким глубоким, таким горячим участием к делу торжества справедливости. Вся деревня, весь народ из Кривой - мужчины, женщины и дети - выступали здесь перед нами не только как свидетели, но и как обличители этой .распутной женщины перед богом и людьми. Не я, представитель закона, но сам народ обвиняет ее. За преступление вы будете судить по букве закона. Но по совести народной судите за этот грех.

Твердо уверенный в себе, прокурор на мгновение заколебался. "Что такое я говорю о грехе? Судим мы душу человека или поступки его? Да, поступки, но разве не в душе рождаются они?.. Берегись, заведешь свою речь в тупик, говори проще, дело ведь такое ясное..."

– Уважаемые господа присяжные заседатели!

Случай, в котором вам предстоит разобраться, вполне ясен, ужасающе ясен в своей простоте. Перед нами три фигуры. Первая - это крестьянин Юрай Гордубал, - простак, добрая душа и, видимо, слегка тугодум. Он живет в Америке, тяжелым трудом зарабатывает пять-шесть долларов в день, из них четыре посылает домой жене, чтобы ей лучше жилось.
– Голос прокурора приобретает резкие гортанные интонации.
– И этими, кровавым потом заработанными деньгами его жена платит батраку-любовнику, не брезгающему быть на содержании у стареющей хозяйки. На что только не пойдет ради денег Штепан Манья! Разрушить семью эмигранта, оторвать мать от ребенка, а потом по наущению своей любовницы убить спящего хозяина - на все идет Манья ради пачки долларов. Какое злодейство, какой грех корыстолюбия! (Прокурор слегка колеблется. Не то, не то! Преступление и грех - разные вещи. Это же судебный процесс, а не суд божий.)