Удивительным было и то, что на меня глазел абсолютно весь вагон. Даже те, кто сидел спиной, выворачивая шеи, смотрели на меня. Некоторые глаза выражали недоумение и откровенную ненависть, но их было не много. Гораздо больше людей – причем самого разного возраста – смотрели с неподдельным интересом и каким-то, что ли, воодушевлением. А вот безразличных людей я даже и не заметил.

Пока я медленно двигался по вагону, беспрерывно подставляя коробку под протягиваемые со всех сторон деньги, меня буквально засыпали вопросами о том, где будет музей, когда будет, какой он будет и почему бы не запустить рекламу на телевидении. Серьезным, доверительным, громким голосом я отвечал первое, что приходило в голову, стараясь придать ответам больше убедительности.

То и дело напарываясь на отдельные взгляды, полные ненависти, я с опаской ожидал других вопросов и высказываний – гневных и злобных. Но их, к моему искреннему недоумению, не появилось. Видимо, перевес оказался на стороне положительно воспринявших предложение пассажиров, а противники просто побоялись высказать противоположную точку зрения.

В каждом следующем вагоне история повторялась. Раз за разом я добавлял в свою речь новые детали, которые только подогревали интерес слушателей. Да что там интерес?! В последнем вагоне я и сам уже практически верил в каждое произнесенное слово. Поднялся такой ажиотаж, что тетечка, к счастью быстро сообразившая, что мне нужна помощь, буквально вырвала меня из цепких рук потенциальных спонсоров и выволокла на платформу.

Стоит сразу поставить точки над «и»: сам я ни в коей мере не поддержал бы создание этого музея. По моему глубокому убеждению, таким людям, как Сталин, вообще не стоило появляться на свет. Наверное, именно поэтому эффект, вызванный моими речами и портретом поверженного вождя, вызвал мое крайнее удивление и основательно выбил меня из колеи. Я просто не ожидал такой реакции.

Назад мы ехали молча и не давая больше концертов. И только когда наконец снова оказались в машине, она попросила меня пересчитать содержимое коробки. Все еще находясь под впечатлением, я безропотно выполнил просьбу. Там было больше ста тысяч.

– А на церковь дали всего полторы тыщи… – притворно сокрушаясь, сказала она, а потом, вновь став серьезной, добавила: – Хотя, может, это и оттого, что ты толкнул знатную речь… Я слышала, как ты говорил в последнем вагоне. Впечатляюще!

– Так я вам нужен, чтобы собирать подаяние в электричках? – злорадно предположил я, начисто проигнорировав похвалу и момент перехода на «ты».

– Что-то вроде этого, – внимательно рассматривая меня, серьезно кивнула она. – Только малость в больших масштабах.

– Нет, нет и нет! Как вы это себе представляете? – Мои нервы не выдержали абсурдности положения, в которое меня пытались поставить. – Это же не по электричкам дедушек и бабушек лопошить. Вы хоть представляете, сколько дерьма обрушится на наши головы?! Когда я шел по вагону, встречались люди, по глазам которых было видно, что они меня готовы убить только за одно упоминание о Сталине. И если, находясь среди людей, большинство из которых действительно меня поддерживали, они попросту струсили вступить в спор, это еще не значит, что они не всадят нож в спину, когда… – Я закашлялся. – Если вы заставите провернуть это в большем масштабе… Сталин не та тема, с которой можно шутить.

– Зато какая благодатная… – взвешивая в руке пачку денег, извлеченных из моей коробки, и задумчиво рассматривая меня, медленно проговорил Григорьев.

Мы вновь находились на той самой стоянке. Некоторые места были превращены владельцами в самые настоящие гаражи – видимо, никто не возражал по поводу появления в некоторых местах не предусмотренных проектом стен и ворот. В одном из таких самодельных помещений, с виду ничем не отличающемся от остальных, мы сейчас и располагались. Вообще-то вход был в ворота одного гаража, но логово этих аферистов простиралось на целых три, соединяющихся между собой проделанными в смежных стенах проходами. Внутреннее убранство было под стать небогатому офису, и, находясь внутри, никак нельзя было предположить, что ты не в обычном здании, а на автостоянке. Даже окна имелись. Правда, на поверку они предсказуемо оказались фальшивыми, зато правдоподобно подсвеченными изнутри матовым светом и прикрытыми жалюзи.

Напротив меня, занимая одно из двух кресел в комнате, непосредственно примыкавшей к входу и напоминавшей приемную кабинета стоматолога, сидел следователь. Во второе опустилась тетечка. Я же поместился на диване, обитом черным потрескавшимся дерматином.

– Да и что вам за нужда такая? – не унимался я. – Разве перевелись в стране нечистые на руку чиновники, готовые распрощаться с львиной долей богатства, лишь бы не потерять место у кормушки? Да при твоей осведомленности, Михаил Иванович, и таланте нагнать страху можно за год до отказа набить деньгами, скажем… комнату в общежитии. – Он даже глазом не моргнул в ответ на это замечание. – Так зачем же создавать себе лишний геморрой?..

Я замолчал, озадаченный собственным вопросом. Мои собеседники переглянулись и продолжили рассматривать меня.

– Тут дело не только в деньгах, – глядя по очереди то на Григорьева, то на тетечку, задумчиво проговорил я. – Ведь так?!

– Максим Сергеевич, если такие же вопросы придут в голову и остальным, то нам это только на руку, – не опровергая, но и не подтверждая моих догадок, самодовольно заявил Григорьев. – Вам предстоит работа, от которой вы не в силах отказаться. А о причинах, ее требующих, знать не обязательно.