Тотъ, что помоложе, безрукій, сталъ утшать его и уговаривать не уходить, что ему удалось: «Тмъ, что въ кручин бытуютъ, въ юдоляхъ, лучше вмст быти».

Такъ говаривалъ людъ – и не только на Крит – тхъ временъ. Вдругъ молвилъ безрукій:

– А я вотъ что скажу: а намренія ея, можетъ, и въ томъ состоятъ, чтобъ жрицъ, жестокихъ и сытыхъ гладомъ и моромъ люда, да вс Дворцы, что на Крит стоградномъ обртаются, и всего пуще Дворецъ кносскій, гнздо Зла, въ бездну низвергнуть. Въ бездну! Она ихъ пугаетъ, а не насъ. Ихъ, а не насъ! Намъ-то чего терять? Али не потеряно всё? Да хоть въ бездну всё катись.

– Да, ты правъ: всё по мудрости Матери происходитъ, да, – отвтилъ седобрадый, почесывая бороду и воспоминая прошлое. – И впрямь природа, она постепенность любитъ. Всё, что ея волею происходитъ, подготовляется долго, и на всё причина своя, да.

– Какъ колосъ растетъ изъ смени, прорастаетъ, деревомъ становится, а посл гибнетъ, такъ и Критъ нашъ – выросъ давно, сухъ онъ, высохъ всь, упадетъ скоро, – съ воодушевленьемъ говорилъ младой, подергиваясь. – Вона слухъ по нашему по Криту пошелъ, что трусъ, какого отродясь никто не видывалъ, когда Мать-Земля колебалася, аки скакунъ бшеный, было на земляхъ западныхъ; ты гляди что: селенія-то не постраждали (сколько ужъ имъ еще-то страждати!), а Дворецъ одинъ рухнулъ. Рухнулъ, ддо!

– Да, говоришь ты складно, несмотря на годы юные; я понялъ, къ чему ты клонишь. Но не знаю, не знаю… – медленно произнесъ старецъ. – Коли во время благое, привычное намъ время, природа за годъ единожды умираетъ – зимою, – воскресая лтомъ, то нынче-то она два раза сгибла. Охъ, жизнь наша тяжкая, горькая. Криту нашему – конецъ нынь, думаешь? Ой, не приведи Матерь, не приведи. Боги, безсомннно, недовольны нынь… Чую – вотъ-вотъ грянетъ что-то. Но, можетъ, оно и правъ ты: мы по глаголу Матери жительствуемъ, мы, страждущіе, а вотъ жрицы и прочіе люди вящіе – нтъ. Стало быть, намъ, лишь намъ должно за Критъ молитися богинямъ. Но какъ, какъ умилостивить ихъ намъ? Тщетны и думы наши, и дла. Охъ, бремя тяжкое.

– А, можетъ, и не Криту конецъ, а Имат со слугами его.

– Складно, складно говоришь; эхъ красно твое словцо! – отвтилъ старикъ, на коего снизошло воодушевленіе боле младого. – «Имат – конецъ со слугами его»: да объ этомъ кто нынче только не мечтаетъ, неволя дюже опротивла сердцу народному, да что намъ дяти?

– Я теб вотъ что скажу, ддко, – приблизившись къ сдому младой говорилъ страстно и быстро, сбивчиво, съ паузами. – Ежель что и подготовляется Матерью и прочими богинями, то безначаліе. Ты гляди по сторонамъ: народъ, народъ восколыбнулся ужъ, а народъ не дуракъ, не дуракъ.

– А я, можетъ-то, и слыхалъ о трус, да женка не велитъ…

– А что не велитъ-то, ддко? Эхъ, встрепенуться бы, чтобъ всё, душу переполняющее, тяготящее, въ дянія бъ вылилось, эхъ…

Третій, наиболе мрачный, всталъ (досел онъ сидлъ) и произнесъ не безъ гнва:

– Да вы что, вы подъ женками да жрицами (а т – подъ богинями) бытуете-то, подъяремные! Тфу на васъ. Я, Акай, не таковъ!

– А ты пришлый: вотъ и дивишься… – отвтилъ старый.

– Да и кто не подъ ними-то на Крит? Гд ты такихъ видывалъ? – съ большимъ удивленьемъ вопросилъ боле младой.

– Ты не серчай на насъ и на порядки наши! Ты – пришлый, Акай, посему не вдаешь жизни нашей, критской: какъ заповдали намъ богини жити, тако и живемъ. Да хошь не хошь, а вс мы подъ Двами ходимъ, и всегда такъ было, – повернувшись къ Акаю, сказалъ старый. – Да и говорятъ на Крит разное – говорятъ, что куръ доятъ. Ахъ, престало вриться мн что-то въ безначаліе, не врится нынь.

– Подъ бабами! Подъ людинями! – въ гнвливомъ презрніи произнесъ третій.

– Нечестивецъ! Нечестивецъ, что глаголешь ты? Ахъ ты, негодникъ!

– Что, небось обидла тебя какая? Что, душу ранила? Ну, и подломъ тогда. А почто притекъ на земли наши?

Акай, къ всеобщему удивленію, помолчалъ и молвилъ:

– Коли вс подъ женками будемъ, безначаліе не родимъ, тако и будемъ влачить убогое свое житье-бытье, гладомъ моримы, поборомъ тснимы. Не бывать тогда правд на земл критской! Въ иныхъ сторонахъ люди говорятъ: всё отъ боговъ, окромя двъ. Ты, ты и ты – вы вс! – женаты на Боли…нтъ, что говорю я? Вы замужемъ за Ней; съ могилою обвнчаны вы!

– А гд жъ ты такого на Крит найдешь?

– На Крит, видать, нигд. Для безначалія, для жизни сытой надобенъ намъ иноплеменникъ по рожденію, но живущій на Крит давно, безженный и безсемейственный. Съ сердцемъ мднымъ да самъ себ голова. Намъ надобенъ тотъ, у кого воля – мдная, ризы – блыя, а рчи – огневыя. Только такой гожъ для дла сего.

– Да, лихой ты, Акай, человкъ, лихой, да…мужикъ ты ядреной, не видалъ такихъ на земляхъ нашихъ; сразу видать, что самъ ты не мстной, дальной, – сказалъ старецъ.