– Жрицы, он въ хол жительствуютъ, а мы въ худ; он лишь о себ радютъ, о благ собственномъ. Зло завладло землями добрыхъ! Да, жрицы, он – суки, жующія живую плоть нашу; претятъ он намъ быти, якъ ран. Искони оно было инако. А двухъ смертей не бываетъ, а одной не миновать. Лей, говорю, масла въ огонь!

А сидвшій близъ него товарищъ вторилъ ему:

– Піявки, питающіяся кровями нашими. Будетъ съ нихъ!

– Кошки, укравшія изо рта кусокъ послдній, лютая смерть ждетъ ихъ! – добавилъ первый.

– Житіе-бытіе наше – что ршето дырявое. Суки спесивыя да разжирвшія! Питаются кровями и піютъ слезы наши. Въ землю бъ легъ да укрылся, только бъ сего не видать!

– Намъ, намъ принадлежатъ посвы, не пашутъ он и не потютъ, а лишь жрутъ, жрутъ и тучнютъ на народномъ пот да крови; такое у нихъ житье, что имъ и умирать не надо – живутъ он, не наживутся – живутъ припваючи.

– Долой, говоритъ, ихъ! Ископытимъ ихъ!

– Жрицы – он – препона жизни, вольной и святой, какъ ран. Отложимся жъ отъ нихъ и будь что будетъ!

– Тяготы жреческія скинемъ съ раменъ! Довольно насъ жмали! Истомилися мы, гладъ ежедень долитъ! Бей волчицъ!

– Довольно жалиться – долой жрицъ! Гноятъ жизни наши попусту, соки пьютъ послдніе! Ихъ свергнуть – есть потреба въ томъ. Поршимъ ихъ! Чмъ чортъ не шутитъ!

– Смерть имъ! На осиновый ихъ колъ!

– Повсить ихъ всхъ до единой – иль разрубить!

– Зальемъ земли критскія: кровью сукъ!

– Воздадимъ, говорю, имъ должное!

– Идемъ, браты, на людей вящихъ! По-иному запоютъ жрицы-то!

– Бей, говорю, утснителей!

– Заревыя слова, братъ!

Однако признаемъ: несмотря на многострастныя рчи, облакъ унынія и безсилья словно виталъ надъ головами. Но былъ онъ виденъ только Акаю.

Вдругъ иные изъ толпы увидали приближавшихся одянныхъ въ латы, немногихъ числомъ. Издали подошедшіе, мря въ аэр, крикнули властно:

– Именемъ царя Имато спрашиваемъ: кто дозволилъ собраніе, неугодное богамъ? Кто ищетъ Смерти?

Толпа молчала. Иные, стремясь быть незамченными, спшно убгали. Иные, напротивъ, сжимали кулаки или брали въ руки окрестные камни. Акай, оцнивъ положеніе, велегласно воскликнулъ:

– Не пужайтесь! Со зломъ борются не словами: мечами. Обрушимся же на нихъ лавиною!

Слышались возгласы ободренія:

– Да поразитъ ихъ молнія всеиспепеляющая!

– Да, мы бросили вызовъ Судьб, – всё боле и боле воодушевлялся Акай, – мы выше Судьбы, намъ заповданной, они, они, ввергли насъ въ пучину горестей и бдъ.

– Да!

– Дло говоришь!

– Заревыя мысли сказываешь!

– Да родится возстаніе! – тихо и торжественно сказалъ Акай.

Его вопрошали:

– Что такое возстаніе?

– Война неимущихъ и голодныхъ противу имущихъ и сытыхъ, нищихъ противу богатыхъ, рабовъ противу господъ… – отвчалъ онъ съ достоинствомъ.

– Дло благое, отецъ! Заревое.

– Свергнемъ Имату, братья, и поставимъ своего царя. Чаю конца Имат со слугами его. На одно бо солнце глядимъ, да не одно димъ.

– Кноссъ – сердце Крита, идемъ же на Кноссъ!

– Не сердце – утроба!

Начальникъ критскихъ братьевъ крикнулъ что есть мочи:

– Подлая чернь! Взбунтовавшаяся противу уставовъ божественныхъ. О низкія души!

А Акай тмъ временемъ грозно-громно возопилъ, властно оглядывая голытьбу, братьевъ-по-несчастью, и очи его сверкали недобрымъ огнемъ:

– Сорвемъ оковы – обрушимся же на братьевъ критскихъ: аки лавина съ горъ низвергается, такъ и намъ слдуетъ низвергнуть ихъ! Идемъ на нихъ!

Часть толпы – и впрямь – лавиною обрушилась на царскія войска, отчего послднія дрогнули и бжали, не прошло и десятой доли часа: казалось бы, побдой увнчалась гордая вылазка, однако возставшіе увидали, что спасшіеся бгствомъ были лишь передовымъ отрядомъ царскаго войска.

Акай свистнулъ и прорычалъ оглушительно:

– Эй, голытьба! Бжимъ, братья: недалече отъ горы Иды есть людъ лихой, туда сіи, – указывая на братьевъ критскихъ, – вовкъ не сунутся. Воля тамъ вольная, братцы. Всхъ обиженныхъ Судьбою – примемъ. Отсидимся да силы наберемъ. А посл – такою лисой по Криту пройдемъ – три года куры нестись не будутъ!

– Да, у Крита, когти, якъ у орла, – молвилъ кто-то, – бжать надобно.

– Недужится теб, вотъ и бжать совтуешь! – говорилъ второй.

– Ой, братушки, что же съ нами будетъ теперя? Что жъ содяли, черти окаянные? – вопрошалъ третій. А четвертый добавилъ себ подъ носъ: «Быть было худу, да подкрасила встрча».