— Камни ведь искусственные, адони. Чистые, красивые, не буду спорить, но искусственные.

— Это так. Никто и не собирался вас обманывать и кошмарить угрозами съесть, в случае отказа купить камни, печень сопляка на вахте. Это же ваш внук? — нейтральным тоном сказал дядя Мотя. Дед вынужденно кивнул головой. — Ну, вот. Это просто сделка: я предлагаю вам купить камни э-э-э… по миллиону евро каждый, а вы… Что с вами, рэб?[20]

Дед картинно схватился за сердце и захрипел. Я молниеносно взглянул на Аарона. Еврейский нацист спокойно стоял себе у входа, скрестив на груди руки и тщательно давя предательскую улыбку, локтями пробивающуюся в уголки его губ. Ух-х… Немного отлегло. Это не инсульт и не инфаркт, судя по всему. Это домашняя заготовка. Высший пилотаж в торговле специями и кошерными потрохами на бухарском рынке! Судя по любопытству, с которым за умирающим без Сен-Санса лебедем наблюдал дядя Мотя, он был того же мнения.

— Дать валидолу? Он сладенький такой, приятный. Не поможет, но и не повредит особо. — Милосердно отозвался на театральный стон старика дядя Мотя. — Или лучше пива? Могу поделиться. Но это обойдётся вам дороже!

— Не надо пива… — сразу прошептал старый иудей. Но слабенько, голосом сердечника, у которого внезапно открылся бурный понос, и он боится спровоцировать его громким криком, как лавину в горах. — Ваше предложение по цене камней едва не убило меня…

— "То, что нас не убивает, делает нас сильнее"! Фридрих Ницше, как вам? Знакомое имечко?

— Ох-х, ещё и этот антисемит на мои седины! Вэй из мир![21] — прохрипел этот выдающийся седенький ученик императора Нерона, который воскликнул перед тем, как перерезать себе горло: "Какой великий артист погибает"! — Двести тысяч! За всё!

— Та-а-к, — хмуро начал последнюю песнь Акелы дядя Мотя, расстёгивая пуговицы на своём элегантном пиджаке. — Я расцениваю это предложение как прямой плевок в душу вашего контрагента по будущему гражданско-правовому договору! Который вас, кстати, просто озолотит. Настала пора менять формат переговоров. Как сказал один наш поэт: "Показал я бицепс ненароком, даже снял для верности пиджак".[22]

Тут он пристально посмотрел на охранника.

— Ты иди к себе, Аарон! Мы тут, видимо, надолго схлестнёмся! Не боись, все целы будут, и пива мне пока хватит. Иди, иди себе, Аароша!

Аарон поймал быстрый командный взгляд хозяина, кивнул и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Всё вокруг замолкло и затаилось, как природа в ожидании первого удара молнии из незаметно подкравшейся брюхастой грозовой тучи. Дядя Мотя тщательно сложил пиджак и бросил его на кожаную подушку. А вот с рубахой он поступил как берсерк какой-то. Просто рванул её ворот стальными руками. С треском по тщательно и любовно подобранному паркету полетели-посыпались и запрыгали пуговицы. А дядя Мотя вмиг остался в одном тельнике-безрукавке с синей полоской очень густого, почти чёрного цвета. Мощная, хищно подавшаяся вперёд фигура Мони Бляхера завораживала и пугала. Так герои морской пехоты бросались на амбразуру пулемётного дзота. Старый еврей это враз почувствовал, но не успел испугаться.

— Та-а-к, двести тысяч, говоришь? Прекратите мине нервничать! Я имею вам что-то сказать — жалкие двести тысяч дурацких евро за все три этих великолепных камня?! С тибе все будут смеяться! Эти роскошные, большие, сиреневые камни чистейшей воды? Да знаешь ли ты, старый поц,[23] что им больше двух тысяч лет? Что такие крупные камни, каждый в половину твоего гигантского шнобеля, дадут тебе сразу и серьги, и колье, и кольцо, а, возможно, и браслет, стоит лишь камень правильно разрезать? Ты это понимаешь, старый гешефтмахер? Перед тобой лежит три богатых, великолепных ювелирных комплекта, надо только приложить твой опыт, твою фантазию и мастерство, и ты легко продашь их за… за три миллиона евро каждый!

И тут я влез и не подкачал. Слегка дунул, и сиреневая дымка стала обволакивать обалдевшего от целого лукошка обидных слов, высыпанных на него морпехом в тельнике, старого ювелира. Его глаза удивлённо раскрылись, по углам переговорного зала принялись заманчиво бродить сиреневые сполохи, лежащие на столике три кристалла, казалось, превращались то в кучу замечательных, стреляющих вокруг острыми лучиками драгоценных камней, то в элитные, богатейшие наборы женских ювелирных украшений. Шнобель старика покрылся бисеринками пота, он задышал как лошадь, пробежавшая от Амстердама до границы с Бельгией. Но сломить старого иудея было непросто!

— Но эти камни всё же искусственные! — жалко проблеял он, не справившись с приступом жадности, внушаемым ему дифирамбами дяди Моти. Я понял, что это рубеж, что нужен ещё один толчок к самому обрезу доски на вышке для прыжков в бассейн, и подтолкнул дядю Мотю: "Давай! Вмажь ему кулаком по бестолковке"!

— Да, это искусственные камни! — глубоким, хорошо поставленным голосом, которому мог бы позавидовать сам Юрий Левитан, размеренно проговорил дядя Мотя. — Но какие это кристаллы? Настала пора рассказать всю правду…

Он повесил буйну голову и тяжело замолчал. Я, затаив дыхание, ждал, куда его выпрет неуёмная фантазия записного рыбака и охотника. А могла она многое!

Усиливая саспенс, дядя Мотя не торопясь поддел крышку одной бутылки с пивом второй и резко её сорвал. На столик погнало пену, но морпех трудностей не испугался. Он мигом подхватил "Zipfer" рукой и закинул голову, ловя пенную струю австрийского премиум пива. Заинтригованный по самое "не могу" внук бабушки из Бобруйска покорно ждал продолжения таинственного рассказа.