Ричард протянул серебряную монетку за уголь.

Фаваль молитвенно сложил руки.

— О, благодарю тебя, Ричард Сайфер! Ты мой спаситель! Эти дровосеки просто гнусные типы. Да, да, и еще две завтра. Я уже сейчас их делаю. Ты мне все равно что сын, Ричард Сайфер. — Хихикнув, он мотнул головой куда-то во тьму. — Вон он, делается. Ты его получишь.

Ричард видел десятки и десятки холмиков, похожих на маленькие скирды. Это и были земляные печи. Из небольших деревянных полешек, вбитых в землю впритык друг к другу, делался круг. В центр клался трут, затем все это сверху засыпалось прелыми листьями и ракитником, а сверху это сооружение присыпалось плотно утрамбованной землей. Затем разжигался огонь и дырку закрывали. Дней шесть — восемь из небольших отдушин уходила влага и дым, а когда дым больше не шел, отдушины закрывали, чтобы загасить огонь. Затем, когда все остывало, земляные печи можно было вскрывать и доставать уголь. Так что работа углежога было довольно трудоемкой, но несложной.

— Давай помогу загрузить фургон, — предложил Фаваль.

Ричард схватил уже направившегося за углем Фаваля за рубашку.

— Что происходит, Фаваль?

Фаваль, засмеявшись, прижал палец к губам, словно ему было больно смеяться. Поколебавшись, он все же шепотом ответил:

— Восстание. Оно началось.

Ричард так и думал.

— Что тебе об этом известно, Фаваль?

— Ничего! Я ничего не знаю!

— Фаваль, это ведь я, Ричард. Я не выдам тебя.

Фаваль засмеялся.

— Конечно, нет. Конечно, нет. Прости меня, Ричард Сайфер. Я так нервничаю, что не подумал.

— Так что там с этим восстанием?

Фаваль беспомощно развел руками.

— Орден, он душит народ. Жить невозможно. Если бы не ты, Ричард Сайфер… ну, не хочу об этом думать. Но другие, они не такие везучие. Они голодают. Орден отнимает все, что они выращивают. У людей арестовывают близких. А те сознаются в том, чего не делали.

Тебе об этом известно, Ричард Сайфер? Что они сознаются в том, чего не делали? Я сам никогда этому не верил. Я думал: раз сознаются, значит, виноваты. Зачем сознаваться, если невиновен? — Он хихикнул. — Зачем? Я думал, что они скверные люди, желающие причинить вред Ордену. Я думал, что так им и надо, и радовался, что их арестовали и наказали.

— Так что же заставило тебя изменить точку зрения?

— Мой брат. — Хихиканье Фаваля вдруг превратилось во всхлипывание. — Он помогал мне жечь уголь. Мы вместе его делали. Мы содержали таким образом наши семьи, делая уголь. Вкалывали от рассвета да заката. И спали в одном доме, вот там. Вон он стоит. В одной комнате. Мы все время были вместе.

В прошлом году, на собрании, где мы все должны были вставать и рассказывать, как Орден делает нашу жизнь лучше, когда мы уже уходили с собрания, его арестовали. Кто-то назвал его имя как возможного мятежника. Я тогда не встревожился. Мой брат не был ни в чем виноват. Он жег уголь.

Ричард ждал продолжения. По спине его струился пот. Фаваль некоторое время молча смотрел в никуда.

— Я целую неделю каждый день ходил к казармам говорил им, что брат ничего не сделал против Ордена, что мы с ним любим Орден, что Орден хочет, чтобы все люди были сыты и одеты.

Гвардейцы сказали, что мой брат в конце концов сознался. В государственной измене, как они это назвали, — он замешан в заговоре, цель которого — свержение Ордена. Они сказали, что он в этом сознался.

Я был так зол, что собирался пойти на следующий день к чиновникам в казармах и сказать им, что они жестокие твари. Моя жена кричала и плакала, умоляла меня не ходить туда, боясь, что и меня тоже арестуют. Ради нее и детей я не пошел. К тому же все равно толку бы не было. Они получили от моего брата признание. А раз ты сознался, значит, ты виновен. Это всем известно.

Они казнили моего брата. Его жена с детьми по-прежнему живет с нами. Мы едва… — Хихикнув, Фаваль закусил костяшки пальцев.

Ричард положил руку ему на плечо.

— Я все понимаю, Фаваль. Ты ничего не мог поделать.

Фаваль вытер глаза.

— А теперь я виновен в инакомыслии. А это ведь преступление, знаешь. И я виновен в этом. Я думаю о том, какой могла бы быть жизнь без Ордена. Я мечтаю обзавестись собственной телегой — всего лишь телегой, — чтобы мои сыновья и племянники могли поставлять покупателям тот уголь, что мы делаем. Разве это было бы не чудесно, Ричард Сайфер? Я мог бы купить… — Он замолчал.

Затем растерянно поднял взгляд.

— Но Орден говорит, что такие мысли — преступление, потому что я ставлю мои желания выше нужд других. Но почему их нужды важней моих? Почему?

Я пошел попросить разрешение купить телегу. А мне сказали, что я не могу ее иметь, потому что это оставит без работы возчиков. Они заявили, что я алчный, потому что хочу оставить людей без работы. И обозвали эгоистом за такие мысли.

— Это неправильно, — со спокойно уверенностью сказал Ричард. — Твои мысли вовсе не преступны и не злокозненны. Это твоя жизнь, Фаваль. Ты должен иметь возможность прожить ее так, как тебе нравится. Ты должен иметь возможность купить телегу и работать, и улучшить условия жизни — для себя и для своей семьи.

Фаваль рассмеялся.

— Ты говоришь как революционер, Ричард Сайфер!

Ричард вздохнул, думая, насколько все это бесполезно.

— Нет, Фаваль.

Фаваль некоторое время пристально изучал его.

— Оно уже началось, Ричард Сайфер. Восстание. Оно началось.

— Мне нужно доставить уголь. — Ричард пошел к фургону и загрузил в него корзину.

Фаваль помог загрузить следующую.

— Тебе следовало бы присоединиться к ним, Ричард Сайфер. Ты — умный парень. Им бы пригодилась твоя помощь.