Себастьян обеими руками взял ее за запястье:

— Дженнсен, что вы делаете?

Она поняла, что втыкает нож в воздух перед собой. Она равнодушно смотрела, как Себастьян вынимает нож из ее кулака и вкладывает в ножны, как вешает ножны на ее пояс.

Потом он подхватил плащ, который сорвал с нее громадный д’харианский солдат, когда она провалилась в этот кошмар.

— Поторопитесь, Дженнсен! Быстро берите все, что нужно.

Себастьян обшарил мертвых, вынимая деньги и засовывая в свои карманы. Потом отстегнул все четыре ножа. Ни один из них не был так хорош, как тот, что висел теперь на поясе Дженнсен, тот, с причудливой буквой «Р» на рукояти, тот, которым воспользовалась мать.

Тем не менее Себастьян запихал все четыре ножа в боковой кармашек заплечника и опять попросил Дженнсен поторопиться. Пока он отстегивал понравившийся ему меч у одного из солдат, Дженнсен подошла к столу. Набрала пригоршню свечей, затолкала их в свой мешок. Себастьян повесил меч на пояс, в компанию к остальному своему оружию. Дженнсен собрала посуду для готовки пищи и пару мисок, засунула все в заплечник. Она не вполне сознавала, что именно берет с собой — подбирала то, что попадалось на глаза.

Себастьян поднял мешок Дженнсен, продел ее правую руку в лямку, как будто перед ним была тряпичная кукла. Затем просунул левую руку в другую лямку и накинул Дженнсен на плечи плащ. Надвинул ей на голову капюшон и подоткнул под него выбившиеся рыжие волосы. Затем взял в руку заплечный мешок матери и, резко дернув, высвободил из черепа солдата свой топор. Прикрепив ручку топора к поясу, он подтолкнул Дженнсен к двери.

— Хотите взять что-нибудь еще из дома, пока мы не ушли?

Дженнсен оглядывалась через плечо, назад, на мать, лежащую на полу.

— Она ушла, Дженнсен, добрые духи сейчас заботятся о ней. Теперь она смотрит сверху на вас и улыбается.

Дженнсен подняла на него глаза:

— Правда? Вы думаете — это так?

— Да. Она сейчас в лучшем из миров. Она велела нам уходить отсюда. Нам надо делать так, как она велела.

В лучшем из миров… Дженнсен ухватилась за эту мысль. Ее мир держался только на страданиях.

Она двинулась в сторону двери следом за Себастьяном, переступая через окровавленные тела, через раскинутые руки и ноги. Она была слишком напугана, чтобы обращать внимание на что-либо, сердце ее слишком болело, чтобы полниться какими-нибудь чувствами. Казалось, в голове у нее все перемешалось. Она всегда гордилась тем, что отличается способностью четко мыслить. Куда же девалось ее здравомыслие?

Уже под дождем Себастьян потянул ее за руку к спускающейся вниз тропинке.

— Бетти, — сказала она, упираясь. — Мы должны взять Бетти.

Себастьян напряженно посмотрел на тропу, затем на пещеру.

— Не думаю, что нам стоит сейчас заботиться о козе. Но вот свои вещи мне взять надо.

Дженнсен увидела, что он стоит под проливным дождем без плаща, уже промокнув до костей. Ей пришло в голову, что не одна она потеряла способность трезво мыслить. Себастьян настолько настроился на спасение бегством, что едва не забыл собственные вещи. Это означало бы для него смерть. А она не может позволить ему умереть!..

И Дженнсен кинулась назад, в дом, не откликаясь на отчаянные призывы Себастьяна. Оказавшись внутри, она подбежала к деревянному ящику возле двери, в котором хранились две накидки из овечьей шкуры, свернутые и связанные, приготовленные на случай, если им с матерью придется спешно бежать. Себастьян, стоя в дверном проеме, смотрел на нее с нетерпением, но не сказал ни слова, когда увидел, что она делает.

Потом они ринулись к пещере.

Огонь все еще потрескивал. Бетти ходила по хлеву и дрожала, но не блеяла — как будто знала, что произошло ужасное.

— Обсушитесь немного, — сказала Дженнсен.

— У нас нет времени! Мы должны уходить. Остальные могут явиться в любой момент.

— Вы замерзнете и умрете, если не обсушитесь. И в побеге не будет смысла. Мертвый — он везде мертвый.

Проявленная способность здраво рассуждать удивила ее саму.

Дженнсен положила на солому свернутые в рулон накидки из овечьей шкуры и занялась развязыванием узлов.

— Это нас убережет от дождя, но сначала надо обсохнуть, иначе вы не сможете согреться.

Себастьян кивал, соглашаясь, дрожал не переставая и потирал руки над костром. Разумность слов Дженнсен, наконец, дошла до его сознания. А та удивлялась, как ему удалось сделать то, что он сделал, при таком приступе лихорадки и принятых снотворных травах. Страх всему причиной, догадалась она. Страх, доводящий до исступления… Это было ей понятно.

У нее болело все тело. Было много ушибов, да еще кровоточило плечо. Рана не была опасной, но неприятно пульсировала. Состояние ужаса, в котором находилась Дженнсен во время схватки, утомило и опустошило ее.