Я поморщился, представляя, каким огнём обернутся в его внутренностях алкоголь. И каким-то извращённым образом мне хотелось почувствовать ту же боль.

Лицо его было бледным. Но оно и до этого румянцем не сияло.

– Моя дочь? – протянул он с лёгким вздохом. – У меня не было дочери.

– Если ты о чём-то не знаешь и не догадываешься, это не значит, что этого не существует, – голос Синтии сочился сахаром и ядом.

– Каким образом моя дочь, будь она у меня, могла бы дожить до 2002-го?

– А каким образом ты сам сейчас оказался здесь, папочка? – сверкнула Синтия глазами и лицо её перекосилось от злости.

Сестра всегда интересовалась своим отцом. Она ненавидела мать за то, кем он был. И за то, что предшествовало её появлению на свет. В детстве Синтия была одержима этой темой. Но с годами, повзрослев, всё меньше говорила о Ральфе II, увлекшись нашим больным братцем.

Сейчас, стоя рядом с ней, я впервые подумал о том, что никакой ошибки изначально не было. Синтия воскресила именно того, кого хотела воскресить.

Но вот за каким чёртом ей это понадобилось? Что за мысли блуждали в её хорошенькой, опасной головке? Что за чувства бурлили в сердце? Что двигало ею? Чего она добивалась? Надеялась ли от отца, о котором все так сожалели, но чья смерть, подозреваю, была для родственников чистым облегчением, получить ту любовь, что не смогла дать ей мать? Надеялась ли, узнав получше человека, чьи гены делали безумной и её, и Ральфа, что-то понять для себя?

С какой целью было мучить и его, и нас? Ответов на мои вопросы не было. И сомневаюсь, что Синтия могла их дать. Даже если бы захотела.

– У меня не могло быть дочери. У меня вообще не могло быть детей, – стоял Ральф на своём.

– Я слышала о том, что ты был похотливой мразью, папочка. Но что ты ещё и жалкий лжец –этого мне не говорили.

Ральф вопросительно приподнял брови.

Синтия с кошачьей грацией переместилась к нему на колени, обвивая руками шею и склонившись к самым его губам. Я ощутил гул крови в ушах.

Ральф был красив. Мне и самому хотелось прикоснуться к нему, ощутить гладкий атлас кожи, вкус мягко сомкнутых губ. Но то, что это делала она, да ещё в моём присутствии?..

– Сейчас ты будешь говорить мне о том, что женщины никогда тебя не интересовали, да, папуля?

Она перегибала палку. Зачем же так? Он ведь только-только заново учиться дышать? Хотя такая красивая женщина в такой приятной близости научит этому гораздо быстрее, чем что-либо другое.

Их сложно было воспринимать как отца и дочь. Ральф выглядел моложе Синтии, пусть и ненамного.

Её руки легко скользнули под его рубашку, вырисовывая на коже лёгкий узор.

– Но это ведь ложь –то что ты не интересуешься женщинами? И твоё тело говорит сейчас само за себя куда громче твоих слов.

Откинувшись на спинку кресла, он смотрел на неё через веер густых, полуопущенных ресниц. Подняв руку с бутылкой виски, он нарочито медленно отпил несколько глотков.

– Я всегда предпочитал мальчиков. Не в обиду, но факт.

– Неужели? – высоким голосом пропела Синтия. – Но ведь твоя сестра Снежана мальчиком явно не была? Твоя младшая и, безусловно, любимая сестра?

Она выдохнула это ему в губы.

Я заметил, как при упоминании имени матери Ральф дёрнулся, вскинув на неё глаза.

Руки сестры застыли на его животе, в области солнечного сплетения. Мне захотелось стащить её с его колен, оттащить в сторону.

Синтия была садисткой. Я знал это с детства. Ей нравилось причинять людям боль, она упивалась этим. Наверное, потому и я, и кузен Ральф раз за разом возвращались к ней, потому что других женщин, согласных делать с нами то, что делала она, просто не находилось. Помноженные на магические способности её таланты были… неописуемы. Она могла растереть внутренности в мелкий порошок, не прикасаясь к острым предметам. Она могла заставить тебя испытать все грани боли, зажигая в теле самый настоящий пожар. Будто внутри тебя пылает ад, плавятся кости и разрывают внутренности. Но в случае со мной она всегда старалась держать себя в узде.

Так или иначе, но я был единственным живым существом, которым она дорожила на этом свете.

– А ты терпеливый, – усмехнулась она. – И упрямый. Но я упрямее.

Ральф молча смотрел на неё. Он даже руки в кулаки не сжимал. На его лице не дрогнул не один мускул, оно оставалось таким же спокойным и меланхоличным, как и до этого. Лишь дыхание немного участилось, да на скулах вспыхнул лихорадочный, яркий румянец.

– Ты – дочь Снежаны? – тихо проговорил он, дыша чуть чаще.

– Именно так. Ваша с нею дочь, плод вашей преступной страсти. Я не обезьянка, но тот ещё урод. Я тебе нравлюсь, папочка?