— Как ты мог? — взрываю я. — Ты ведь… доктор. Как ты мог так спокойно отправить ее на аборт и как можешь так легко говорить об этом сейчас?

— Успокойся, Ника, — жестко чеканит слова. — Ты не можешь знать, как я отправлял ее на аборт, ясно? И делал я это из медицинских соображений.

— Да что за соображения? Любой ребенок имеет право жить, бесчувственная ты скотина, — я сама не понимаю, как шлепаю его по лицу.

Смотрю на него ошарашенными глазами и немного подбираюсь, одергиваю руку и прошу прощения, потому что зашла далеко. Матвей ничего не говорит, только прожигает меня своими потемневшими от гнева глазами, и только спустя минут пять нарушает молчание:

— У ребенка был синдром Дауна, Вероника.

Он говорит это так, будто это все объясняет. Я не знаю, как обстоят дела на самом деле, но я вижу какие у него возможности, вижу, что он богат, а еще я знаю, что люди с таким синдромом живут довольно долго и даже ведут активную жизнь. Я хочу об этом сказать, но Матвей меня опережает:

— Это не жизнь из картинки, Вероника. Эти дети очень сложные. Если повезет выжить на первом году жизни, дальше они требуют ухода и заботы, постоянного лечения и контроля. По новостям показывают только позитивные случаи, рассказывают о семьях, которые смогли вырастить и воспитать таких детей, но все умалчивают о второй стороне медали. А она очень печальная, Ника. Многие из рождающихся умирают в первый год даже при должном уходе.

— Все равно не тебе решать. Ты не можешь…

— Могу, Ника, — машина останавливается, но Матвей не спешит выходить. Вместо этого он продолжает: — Я знаю что такое потерять ребенка и поверь, это проще пережить, когда ты его не видел, не держал на руках и не вдыхал его запах. Света слишком утрирует и находится под воздействием вашей общей подруги, — он злобно скалится, после чего выходит, зло хлопает дверью и направляется в дом.

Я все еще сижу и не могу поверить в то, что услышала. Матвей потерял ребенка?

Матвей. 15 лет назад

Ему стало хуже. Снова. В который раз. Я сидел под реанимацией и молча ждал, пока кто-то выйдет и скажет, что все хорошо. Что мой сын в который раз выкарабкался и с ним все будет нормально. Со мной, как и всегда, только мама: брат тоже в реанимации, а отец до сих пор не понимает, зачем мне ребенок.

Я и сам не знал зачем. Просто приходил каждый день, смотрел на него через стеклянную колбу и ждал, когда смогу взять его на руки. Наверное, я здесь потому, что у него больше никого нет. Его мать погибла в аварии. Она была удивительной девушкой: яркой, веселой, жизнерадостной.

Мы вместе строили планы на жизнь, ждали, когда появится Никита, а потом ее не стало. Банальное ДТП и моей солнечной Дашки больше нет. Она уже не улыбнется, не скажет, что все хорошо, не запустит свои тоненькие пальчики в мои волосы и не проведет по моей голове, придавая сил.

Едва ли в двадцать я понимал, что такое ребенок и какая это ответственность, но девушку не бросал. Работал, учился, уделял ей время. Я не испытывал особых чувств к Никите, не бежал к животу Дашки, едва она кричала, что вот же, вот же он толкается. Я хотел это чувствовать, но это было не жизненно необходимо. Тогда мне было гораздо интереснее поиграть в приставку, потусить с парнями и повеселиться.

Тогда…

Чувство, что прошел не месяц, а несколько лет. За эти чертовы тридцать дней все стало каким-то серым и уже не таким интересным. Пресным. Не хотелось ни приставки, ни тусы с друзьями. Я стал прогуливать учебу и работу, понемногу пил в квартире и только потом взял себя в руки, восстановил учебу, устроился на другую работу, стал приходить к сыну.

Он вдруг стал важным. Может, потому что я не уделял Дашке время, не чувствовал малыша, когда он был внутри ее живота.

— Сынок, все будет хорошо, — мама заботливо провела по моим волосам и улыбнулась через силу.

Она, в отличие от отца, нас поддерживала. Ей нравилась Дашка, она принимала мой выбор и радовалась, что скоро станет бабушкой. Она хотела внука несмотря на то, что отец был категорически против, приходила к нам и давала денег, приносила продукты.

— Я знаю, мам, — я сжал ее руку, а после безжизненно угонил голову на ладони.

Врач вышел спустя минут десять. По его сухому, безэмоциональному взгляду сразу понял вердикт. Я знал его еще до того, как доктор произнес тихое:

— Мне очень жаль.

Я молча кивнул и стал утешать рыдающую мать. Доктор говорил еще что-то, но я оборвал его на середине и попросил поговорить потом. Мама успокоилась и стала думать похоронах, а я почему-то не мог принять то, что его больше нет. Отыскал доктора и попросил увидеть сына.

— Простите, но… вам же будет хуже, — сухим голосом ответил он. — Я не думаю, что…

— Ты и не думай, — резко оборвал его. — Веди меня к моему сыну, айболит.

Черт, я ведь сам учился на врача. На гинеколога, блять. Мне пора привыкать смотреть на детскую смерть, пора привыкать к тому, что не все будет идеально. Пора…