— А чем она лучше тех девок, которых селят на съемных квартирах и, простите мой французский, трахают там же? — делаю еще одну отчаянную попытку достучаться до его мозгов, которые сейчас, как серная кислота, стремительно разъедает взбесившийся в предсмертной агонии тестостерон.

— Я не хочу ее потерять! Она необыкновенная. Она дорога мне.

Подскочившая бровь заменяет мой невысказанный вопрос, и отец его улавливает. И выдает еще один нелепый «обоснуй»

— Она красивая.

— Пап, мухоморы вообще самые красивые грибы, но от них сразу ласты склеишь.

— Нужно уметь их готовить. Помнишь, Астерикс и Абеликс какие сверхвозможности от настойки получали?! А если серьезно, то для лосей незаменимое лекарство, а для людей — настойку для суставов делают, ты забыл, как дед их собирал?!

Из всего сказанного я понял одно — для лосей лекарство. И в буквальном смысле прикусил язык, чтоб с него не сорвалось: «Какую ж болезнь мой лось собрался лечить?» Вот и смех, и грех! Аллегория такая откровенная вышла, что едва не заржал. Если эта мухоморка даже передо мной свое аппетитное филе выставляла, то скоро и впрямь мой родитель превратится в сохатого. Не я, так водитель или еще кто пожелает пристроиться к «собаке мордой вниз».

— Если по делу пришел, давай излагай, нет — мне работать надо, — прервал мои философские размышления отец.

— Я просто хочу понять, какая тебя муха укусила? Вот объясни, за каким хреном тебе новинка Патек Филипп почти за четыре лимона? Это не просто гнилые понты! Это тупые понты, прости!

— Ты считаешь, я не могу себе позволить статусные часы? Я всю молодость поджимал хвост! Не до роскоши было, — зная папеньку, я понимал, что не только наступаю на его хвост, но и отчаянно топчусь по нему, потому что, кажется, уже слышу стон сжатых от злости челюстей. Так. Меня опять начинает коротить. Эта мартышка уже наверняка втирает отцу про стиль жизни. Сука, сейчас она пройдет обкатку, наберется лоска, пережует и выплюнет моего родителя, как шелуху от семечек, перепрыгнув на более богатую и молодую шею.

– Ты хочешь сказать, что часы за триста тысяч уже никуда не годятся и их можно отнести в фонд бездомных? — охреневаю от того, что мужик в свои за пятьдесят начинает вести себя как мажор. Осталось только на Ибицу поехать и позажигать в ночных тусовках, чтоб доказать Нике, что он еще молодой. А там здравствуй, инфаркт или инсульт от полового непотребства. И о чем с ней можно говорить? Разные ценности, разный менталитет, разные взгляды на жизнь! И пропасть возрастная — даже для меня она была соплюшкой. Одно дело покувыркаться в постели ночью, другое — проснуться утром.

Однозначно, принять его выбор я не мог. И не только из сыновнего эгоизма. Хотя надо отдать ему должное, разогнав всех, кто был свидетелем прошлой жизни, он надеется ввести эту шлюшку в свой круг, поэтому не ссорится и со мной. Пытается создать видимость диалога. Зная его тяжелый характер, изгнания из родного дома я опасаюсь, если честно.

— Понимаешь, мужчина, как акула, он должен быть в постоянном движении, иначе задохнется. Ты ж в курсе, что акула может дышать только тогда, когда двигается, потому что жабры у нее неподвижные?

Ну началось! Не хватало еще, чтоб дневник потребовал принести! Понимаю, что тупо бьюсь лбом о каменную стену. Придется сменить тактику и найти слабые места в его обороне. Ясно, что какая-то часть мозга у него явно не работает, попытаюсь достучаться к неповрежденной.

— Пап, очень показательно сравнение с акулой, но, похоже, тебя за жабры уже крепко взяли, — я не помню, когда мне было так хреново. Чувствую себя выпотрошенной тушкой в руках таксидермиста.

А что?! Поставят на камин чучело кошечки своей — и как не умирала. Так и со мной папенька сейчас. Вроде и сын, а вроде говорящее чучело, прислушиваться к мнению которого никому и в голову не придет. Все мои предельно конкретные и ясные вопросы отскакивают от его черепной коробки, похоже так и не получив шанса быть осмысленными.

— И давай больше не будем поднимать эту тему. Каждый, — он сделал явный нажим на это слово, — сделал свой выбор. И Ольга сделала его первой. — Отчеканил он, пытаясь придавить меня свинцом своего взгляда. Да, наши «семейные» серые глаза имеют такую особенность — в минуту гнева или злости темнеют на много тонов. Пришлось вернуть ему такой же и вежливо, почти вежливо откланяться.

— Надеюсь, я буду освобожден от необходимости присутствовать на семейных обедах, — поставил я не очень вразумительную точку.

Я уже поднялся уходить, но отец меня остановил.

— Тим?

Оборачиваюсь. Глаза потеплели, такое ощущение, что он — таки вспомнил, что я единственный сын. О, черт! Если не принять меры, то статусом наследного принца придется поделиться. Не ровен час, папа осчастливит меня братом или сестрой. На это много ума не нужно. От этой мысли будто кто за горло схватил — я аж закашлялся.

— Ты на машине? — догоняет вторая часть вопроса.

— Нет, я на такси. А твоя где?

Матвей Тимофеевич вдруг замялся.