Меня же не могли отчислить вот так, ничего не сообщив мне! У меня слегка дрожат пальцы, когда я набираю контакты деканата факультета лиабиологии. Сегодня выходной, точнее, выходной у меня, у меня нет пар, но секретариат точно должен работать. И я бы поехала туда, я бы бежала через весь город, если бы не заявление об аннулированных пропусках. Теперь меня даже не пустят на Второй!

Секретарь не отвечает долго, а когда я слышу ее голос, холодный и равнодушный, мне стоит огромных усилий собрать все свое спокойствие, чтобы произнести:

— Это Мэйс… Нисса Вирна Мэйс. Мне пришло уведомление об отчислении. Должно быть, это какая-то ошибка…

— Нисса Мэйс, — перебивает меня секретарь, — никакой ошибки нет. Вы отчислены.

— Почему?!

В голове крутятся тысячи вариантов, но первыми в голову приходят пропуски, и я выпаливаю, перебивая ничего не успевшего ответить секретаря:

— Это из-за того, что много пропустила?! У меня есть обоснования… — Да что там есть, документы прикреплены несколькими сообщениями ранее, когда я общалась по поводу освобождения. — Я же отправляла вам. Я могу переслать, я…

— Вы отчислены не поэтому, нисса Мэйс, — холодно произносит секретарь, — а из-за недостойного поведения.

— Что?!

— Ваше поведение на территории Академии недопустимо. Камеры зафиксировали, как вы без малейшего стеснения соблазняли ньестра К’ярда в раздевалке, а после уединились прямо на парковке в его эйрлате, что является прямым нарушением правил.

Что?!

— Всего доброго, нисса Мэйс.

Секретарь отключается раньше, чем я успеваю что-либо сказать, а ее «всего доброго» звучит в ушах, как насмешка.

Я сажусь.

Потом встаю.

Снова сажусь.

Вспоминаю, с чего вообще схватилась за тапет и пишу:

Стираю.

Стираю.

Смотрю на мигающий курсор, после чего набираю сама. Сообщение остается неотправленным, он не отвечает. Тишина кажется такой звенящей, что режет слух. Я думаю о том, чтобы ехать к нему, но потом понимаю, что у меня нет пропуска на Первый круг. У меня есть только этот тапет и тишина. И воспоминания о том, что случилось в этой самой комнате.

Еще у меня есть контакты Кьяны, ей я и пишу:

Она отзывается тут же:

Я не знаю, зачем… и что я скажу, но когда набираю, у меня даже совершенно спокойный голос:

— Привет.

— Привет, — повторяет она. — Что-то случилось?

Видимо, не совсем спокойный.

— Просто не могу связаться с К’ярдом. Можешь мне в этом помочь?

— Вы что, поругались?

— Нет. Не в этом дело.

— Хар! Хар, ты сегодня говорил с К’ярдом?

— Нет, а что?

— Вирна не может его найти.

— Да не вопрос! — раздается из динамика голос Хара. — Вирна, привет!

— Привет, — в который раз отзываюсь я.

Сейчас, когда я слышу их голоса, ко мне возвращается уверенность. Понемногу.

Мне кажется, что все это действительно просто страшный сон, и что я сейчас проснусь. И все будет иначе. Ведь будет, правда же?

— Он его сейчас наберет. — Судя по голосу, Кьяна улыбается.

Я глубоко вздыхаю и тоже улыбаюсь. Через силу. Мы проходили это по психологии, если улыбаться, когда что-то случилось, возвращается позитивный настрой. Кажется.

— Лайт! Ты куда провалился?! — снова голос Хара. — Тут… Слушай, я понимаю. Все в порядке? Отлично. Тогда найди две секунды: тебя ищет Вирна. Вы что… Что за дерьмо?!

Последнее доносится так громко, что страшный сон возвращается. А вместе с ним четкая характеристика: дерьмо. Дерьмо — это то, что случилось.

Дерьмо — это то, что я сейчас чувствую.

Я никогда себя так не чувствовала: меня словно выкручивают изнутри, как мокрую тряпку.

— Я сейчас еще раз его наберу, — говорит Хар и уходит.

— Вы поругались, — констатирует Кьяна.

Мы переспали.

К счастью, это откровение я оставляю при себе и молчу. Мне больше не хочется ни о чем говорить. Если он не отвечает мне, но отвечает Хару, значит… я не знаю, что это значит.

— Вирна, это нормально. С ним невозможно иначе.