– Ладно, предположим, Фергюс убил Рори. Вопрос: что он мог сделать с трупом?

– Наверно, спрятал,—ответил я.—Только не слишком близко от замка. Времени была уйма, вся ночь. К тому же у него «лендровер» – мотоцикл помещается в кузов. Может, и повозиться пришлось, но Фергюс у нас мужчина крупный, а сто восемьдесят пятый «сузуки» не такой уж и тяжелый. У меня была мыслишка: он сам сел на мотоцикл, а труп привязал к заднему сиденью, со стороны – два седока. Но тогда бы ему пришлось возвращаться домой пешком.

Я покосился на Эшли. Она смотрела на меня, на лице была тревога, даже страх. Я пожал плечами:

– Он поехал к какому-нибудь озеру среди холмов на «лендровере», это более вероятно. Добрался по лесным дорогам, сбросил труп вместе с мотоциклом в воду. Подходящих мест сколько угодно. Например, лес южнее замка, по ту сторону канала… там полно крошечных лохов, почти к каждому подходит дорога. Так что версия заслуживает право на существование. Э, ты чего так смотришь? – спросил я.

– Вижу, здорово тебя зацепило.

– Чему тут удивляться? – рассмеялся я, испытывая странную тяжесть в желудке.– А ну как я прав? Эш, ты прикинь: этот тип, возможно, убил двоих моих близких родственников. Ты бы на моем месте не заинтересовалась? Эш тяжело вздохнула.

– Прентис, Прентис…– качнула она головой и повернулась к окну, за которым чернел окружающий Лохгайр лес.

Еще до одиннадцати мы остановились возле дома Уоттов на Брюс-стрит. Эш снова посмотрела в зеркальце на защитном козырьке. Нахмурясь, убрала волосы с лица, повертела головой:

– Синяка не видать.

Я тоже на нее посмотрел.

– Похоже, все в порядке.– И развел руками: – Эш, я правда не хотел…

– Да уймись ты! – Эш кивнула на дом.– Пошли?

– Погоди чуть-чуть. Я хочу попросить твою маму об услуге.

– Вот как? – Эш протянула руку назад, к дорожной сумке.– Можно, угадаю? Хочешь связаться с дядей Лахи?

Я заглушил мотор и погасил фары:

– Да. Надеюсь, она даст его австралийский телефон. Хочу задать пару вопросиков.

– Угу… Уж ты задашь.

Мы с миссис Уотт немного поболтали, я вежливо отказался от рюмашки и через пять минут вышел. Яркие конусы под уличными фонарями освещали дождь. Я съехал с Брюс-стрит, потом пару раз свернул налево и оказался на Обанской трассе, там, где она проходила мимо бывшей верфи Слэйт-Майн.

Когда показались жилые дома, я съехал на обочину и остановил машину в оранжевом полумраке у ближайшего натриевого фонаря.

Это сюда мы с Эшли приходили однажды вечером после кремации бабушки Марго. Мы сидели на балластном кургане, на Мировом Холме. И в ту ночь Эшли рассказала мне про Берлин, про джакузи и про чувака, намекнувшего, что в Галланахе кого-то водят за нос. И она, прощаясь, подарила мне обломок Берлинской стены. Строители собирались этот курган срыть в ближайшее время, чтобы на его месте возвести несколько домов.

Но работа явно забуксовала.

Старая верфь опять стояла заброшенная. Да, участок спланировали и нарыли котлованов под фундаменты, но не более того. Возле некоторых ямищ из земли торчали деревянные колышки с мокрыми обрывками бечевы, но ни землеройной техники, ни самосвалов, лишь пара бесформенных гор кирпича, сквозь их подножия уже проросла трава. Дощатый забор вокруг стройки почти целиком повален, на ветру качается полуоторванная вывеска производителя работ. Разорились, что ли, затейники?

Я развернул машину, кинул последний взгляд на балластный курган и уехал.

Никто не отвечал. Двадцать тысяч километров (куда больше, если учесть, что мои слова прошли через спутник) – и никто не берет трубку. Я послушал электронные гудки и возвратил украшенную ониксом фиговину на позолоченный рычаг.

Я зажал руки между коленями, поглядел сквозь свое отражение в окне кабинета на мглистый парк, на цепочку оранжевых огней, тянущуюся вдоль Келвин-уэй, и почувствовал, как в животе свивается в клубок холодная тошнота. У меня кончались причины ничего не делать.

Если бы Лахлан Уотт спросил: «Что?!», или «Да как ты смеешь?!», или что-нибудь в этом роде; даже если бы просто возмущенно или насмешливо все отрицал; и тем более если бы попросил повторить только что сказанное, то у меня бы остались какие-нибудь сомнения. Но просто бросить трубку? Какой в этом смысл? Ты тихо-мирно живешь себе в Австралии, и звонит телефон, и человек, которого ты последний раз видел в Шотландии мальчишкой, имеет наглость спрашивать, не спал ли ты с его теткой на ее супружеском ложе,– неужели ты положишь трубку, не сказав ни слова, если правдивый ответ – «нет»?