(Господи Боже, или кто там за него? Помоги мне не расхохотаться!)

Я кашлянул и промокнул внезапно увлажнившиеся глаза салфеткой.

А Хеймиш тараторил:

– Я ему говорю: только религия способна объяснить, в чем смысл жизни. Только Господь, как абсолют, дает нам… дает нам тот крючок, на который мы можем повесить свою философию. Иначе для чего жить? А он говорит, что значит —для чего жить? Какого цвета ветер?

Дядя Хеймиш снова покачал головой:

– Я ему: вера – это любовь! Самая прекрасная на свете. А он говорит: чепуха на постном масле, измена нашей человечности. Человечности! – Хеймиш фыркнул.– Религия дает нам правила. Она удерживает людей от неверных поступков и помогает совершать поступки верные. А он не воспринимает, не слушает. «Религия – это политика». Несколько раз это повторил. Как будто чушь, если ее повторять, станет истиной. «Религия – это политика. Религия – это политика!» Какое богохульство! Выходим мы из последнего бара – даже не могу вспомнить, который он был по счету,– и двигаем сюда, кажется, чтобы на сон грядущий по рюмашке пропустить. Плетемся по Шо-роуд – я же машину на площадке у «Стим-Пэкет-Хоутела» оставил,– и заходит у нас спор насчет церкви, что на Шо-стрит. Ему, мол, нравится, архитектура любопытная, но ведь это же памятник человеческого искусства, а не Божьего, и всего лишь символ. Я в ответ: это дом Господень, и лучше б тебе не кощунствовать.– Хеймиш снова глянул на маму: – А он вдоль стены шел…

Мама кивнула. Хеймиш уже опять смотрел на лоток.

– Он говорит: любая церковь, любой храм – не более чем гигантский пустотелый идол. Я его спрашиваю: ты чего, на голову прихворнул? Он говорит: точно, заразился здравым смыслом. А я ему: твой бог – здравый смысл, и это ложный бог, но истинный идол.—Хеймиш тяжело вздохнул.– Дорога была мокрая, только что дождь прошел… Кеннет давай на меня кричать…– Хеймиш покачал головой.– Говорит: Хеймиш, все боги ложные, вера – это идолопоклонство.– Дядя Хеймиш опять качнул большой седой головой и мрачно посмотрел на меня. Глаза были холодны и смахивали на медуз. Или на лягушачьи икринки.– Все боги ложные, вера – идолопоклонство,– шепотом повторил дядя Хеймиш.

Я содрогнулся.

– Ты можешь себе такое представить, а, Прентис?

Он потупился, покачал головой. Снова взор дяди Хеймиша вернулся на лоток. Большие пальцы не успокаивались.

– Не помню в точности, что он тогда сказал,– прошептал дядя Хеймиш и вздохнул.– А затем он отскочил от стены и побежал к церкви. И полез!

Мать всхлипнула. Очень тихо, но я услышал.

– Мне пришлось перебираться через стену,– пробормотал Хеймиш.– Ворота были на запоре. А пока я карабкался, он уже скрылся. Я подумал, что он по водосточной трубе лезет. Просто догадался. Грохотало вроде, но… я не подумал, чем это грозит. И молний не было, это я помню. Кеннет кричал, ругался, проклятиями сыпал, всяческие кары на свою голову накликал, а я пытался его угомонить, говорил, что он свалится, и что полиция уже едет. «Подумай о семье»,– кричу, а он все лезет.

Я рассматривал в розоватом свете пальцы, поворачивал кисти и вглядывался в линии на ладони, в вены на ее тыльной стороне. Пытался представить, как папа залезает на крышу церкви, выбирает опоры, подтягивается, потеет, напрягает мышцы во тьме, веря в свои силы, веря в холодную жестяную полоску карниза, которую сжимают его руки.

Глыба подо мной молчала, последняя волна откатилась от нее и впиталась в берег. Был отлив. Небо по-прежнему цвело багряными облаками, но яркости изрядно убыло. Я взглянул на часы. Надо слезать с этой штуковины и выбираться к дороге: местность очень уж неровная, в темноте можно свалиться и шею сломать. Впрочем, алые разводы облаков растворялись – кончался закат, очищалось небо надо моей головой. И это почти в середине года да к тому же вечером. Значит, ночь будет довольно светлая. У меня еще есть время… но лучше не слишком задерживаться, мама будет волноваться. Если и я сейчас уйду по вороньей дороге, она этого не переживет.

Дядя Хеймиш снова глотнул, нахмурился, глядя на чашку, и выплюнул в нее чай.

– Холодный,– смущенно сказал он жене и промокнул губы носовым платком.

Только в этот момент я заметил, что так и не прикоснулся к чашке, наполненной для меня тетей Тоуни. А Хеймиш продолжал:

– И был очень странный звук, такое гудение, и гудело как будто у меня под ногами, прямо из церковной брусчатки. Я не понял, что происходит, думал, это из-за выпитого или оттого, что я долго вверх смотрел и шея затекла. А гул не проходит, он все громче, и тут у меня аж волосы на затылке зашевелились. Я кричу: «Кеннет», а он уже на середине ската и дальше лезет. Потом – вспышка, ослепительная вспышка. Передо мной светящаяся яркая полоса, как будто струя горящей крови, как будто поток лавы на склоне вулкана. Прямо передо мной. И звук – ужасающий! И запах серы. Запах дьявола… Правда, я подумал, что это лишь совпадение. Упал. Ослеп наполовину… Думаю, может, это бомбежка? И слышу звон, как будто разом грянули все церковные колокола.– Дядя Хеймиш вновь поднес к губам чашку, но передумал и вернул ее на блюдце,– Тут сообразил: это ж молния! До сих пор не могу поверить. Оглянулся назад и увидел Кеннета, он упал на траву и на камень какой-то большущий. На могилу упал. Руки обгорели. Лез по громоотводу и сорвался вместе с ним. Не знаю, может, и остался бы жив, не упади он на камень. Я к нему бросился, а у него из головы кровь течет.– Хеймиш медленно поднял взгляд на маму. Та молча плакала.– Прости,– сказал он. Она ничего не ответила.

«Идиот,– прошептал я, сидя на громадном сером бетонном блоке Даррена.– Идиот.– И на этот раз я обращался уже не к себе.– Идиот! – прокричал я небесам.– Идиот! – взревел я, сдавливая пальцами щербатый бетон под собой.—Идиот!» —верещал я, выбрасывая из легких теплый морской воздух.

Я давился кашлем, я плакал, я тяжело дышал. Потом вытер нос рукавом рубашки, снова почувствовав себя мальчишкой, ребенком, шмыгнул, сглотнул, задышал медленнее, стиснул зубы, чтобы не дрожал подбородок.

Я выпрямил спину, уперся руками, вытянул перед собой ноги; ладони были распялены на грубом бетоне. Я подумал о них, о всех. Отец упал с церковной крыши, бабушка Марго – с лестницы, Даррен разбился о белый, как надгробная плита, бетон муниципальной помойки. Тетя Фиона вылетела через лобовое стекло «астон-мартина», сломала шею, угодив в деревце на обочине. И одному богу известно, что случилось с Рори. Ладно, еще денек-другой – и я начну это выяснять. Пока мы с мамой, с помощью Эшли, занимаемся самыми важными отцовскими бумагами, улаживаем юридические формальности. А потом дойдут руки и до остального, и, может статься, среди этих залежей найдется какая-нибудь подсказка о судьбе дяди Рори.

И почему отец всегда был так уверен, что его брат еще жив?

– Он был еще жив, клянусь.– Ко мне повернулся дядя Хеймиш, кивнул, нахмурился.

Я поднял брови; внутри меня царил холод. Хеймиш снова кивнул:

– Он жив был и кое-что мне сказал. Клянусь, Кеннет сказал: «Понял?» – Хеймиш снова покачал головой: – Так и сказал: «Понял?» Не открывая глаз: «Понял?» – Дядя посмотрел на свои неуемные пальцы и нахмурился – как будто усилием воли пытался их остановить.—Да, так и сказал. И это было так… неправильно, так глупо… И я подумал: может, ослышался… Нет, не ослышался, он спрашивал: «Понял?» – Дядя Хеймиш все качал головой.– «Понял?» – Обратил ко мне лицо: – Трудно в это поверить, да, Прентис?