Наверное, все мы дорожим своими убеждениями. Кажется, они для нас даже роднее, чем полученные от отца и матери гены. Убеждения, вероятно, мы тоже наследуем – даже если это подчас абсолютная противоположность того, что в нас пытались заложить родители.

Иногда я чувствовал, что отец перегибает палку. Как будто он хотел лепить наши души по своему образу и подобию, чтобы мы думали и поступали, как он,– словно это помогло бы ему обмануть старуху с косой, обрести своего рода бессмертие. И тогда от его притч и нравоучений здорово веяло эгоцентризмом, а его мудрые, великолепно аргументированные теории смахивали на догмы.

Но так бывало редко, обычно он вел себя как настоящий альтруист. Мне даже казалось иногда, что я чувствую его отчаяние,– он так старался подготовить нас к будущему, чтобы мы могли справиться с превратностями судьбы,– но мир вокруг нас менялся слишком быстро, и отцовские идеи и принципы, казавшиеся ему такими важными, жизненно необходимыми, становились неприменимы. В лучшем случае они оказывались маловажными, а в худшем – ложными.

Мать всегда обращалась с нами иначе. Не помню, чтобы она хоть раз читала нам морали. Она предпочитала действовать исподволь. Мы знали, что мама нас любит, и понимали, какой поступок она одобрит, а какой – нет. Она учила нас на примерах, позволяя совершать ошибки. Пожалуй, лишь в одном ее можно упрекнуть: приучила нас к утешительной мысли, что она обязательно будет рядом, если у кого-нибудь из нас возникнут неприятности.

Возможно, ее науку мы усвоили лучше, чем отцовскую.

Через полчаса после того, как я ушел с постпостмодернистского бетонного блока, я стоял на холме Бак-Хром – отсюда в сумерках были видны нужный мне грейдер, огни деревни Слокавуллин, восточная окраина Галланаха (цепочка оранжевых искр справа от меня) и шоссе на Обан; а весь север пестрел желтыми, оранжевыми и красными огоньками, подвижными и неподвижными; и внизу раскинулся темный ландшафт, волнистый, с каменными пирамидками, с кольцами из меченых валунов, с могильными холмами и старинными крепостцами.

Все боги ложны, думал я, глядя в эту пеструю мглу. Вера суть идолопоклонство.

Ну, чего, братишка, как дела-делишки?

Льюис глубокомысленно покачал головой. Поднял стакан с виски и подверг детальному рассмотрению сначала одним сощуренным глазом, прикрыв второй, затем – наоборот.

У меня сложилось впечатление, что он пытается запечатлеть посудину в памяти. К этому моменту я уже так надрался, что идея мне даже показалась неплохой, и я бы, наверное, попытался взять с брата пример, когда бы верил в свою способность координировать действия руки, глаз и мозга. Если бы не долговременная практика, мне бы в этот вечерний час ни за что не осуществить полноценный контакт стакана и рта. Хотя какое там – полноценный: я уже дважды промахнулся и окропил подбородок и рубашку. Впрочем, утирался я с достоинством.

А Льюиса, похоже, от выпитого клонило ко сну. Другая версия: его гипнотизировала высшая истина, заключенная в стакане. С кем не бывает.

– Слышь, Льюис?

– Че… чего? – озадаченно глянул он на меня.

– Как жизнь, спрашиваю.

– А-а…– Он вздохнул.– Да как сказать…– Нахмурился.– Верити мне вчера такое выдала… Говорит: «Льюис, кажется, мы с тобой перестали понимать друг друга».

– Что-что? – Мои губы осторожно состыковались со швыряльником.

– А я ей: «Как прикажешь это понимать?»

И расхохотался. Наверное, это был заразительный смех. Я тоже заржал, и мы дружно покатывались минут пять, ну, десять максимум. И так же дружно прекратили.

– Правда, что ли? – вытер я глаза. Льюис покачал головой:

– Не-а конечно. На самом-то деле у нас полное взаимопонимание.

– Вот и хорошо,– сказал я в пьяном благодушии и снова тяпнул. Утром мне уже не будет хорошо оттого, что им хорошо. Но зато сейчас-то мне хорошо, и это хорошо.

Я глянул на Льюиса и сказал:

– Хорошо!

И снова заржал.

– Хорошо тому живется…– Но до конца Льюис договорить не смог, потому что мы оба оказались на полу.

Я хохотал так, что ушам было больно.

Я прятался от дождя под лиственницей, хоть и держал раскрытый зонтик. На мне был кильт, и чувствовал я себя малость некомфортно. За последние недели стена мокрых деревьев пожелтела и подрастеряла хвою, земля под ними обрела белесый цвет – как будто зеркально отражала пепельную серость неба. Я дотронулся до скромного черного обелиска, скользкого и холодного под холодным октябрьским дождем. Позади меня, в павильоне, нарастал шум: людская болтовня заглушала шорох дождевых капель, падавших меж ветвей и хвои на пропитанную влагой землю. Суетные возбужденные голоса так и норовили надругаться над имманентным кладбищенским покоем.

«Что это за парень? – думал я.– Кого хотела мне показать Эш?»

Но я, кажется, уже догадался.

Черт, до чего раздражает эта болтовня.

Дождь усиливался, я слушал, как он барабанит по натянутой ткани зонтика. И вспоминал, вспоминал…

– Помнишь игру «Река»?

– «Черная река»? Еще бы!

Мы копали папе могилу. По пояс углубились в жирный чернозем на берегу Лохгайра, между домом и густыми зарослями собачьего шиповника. Джимми Террок, бывший одноклассник Льюиса, а ныне муниципальный рабочий, официально присланный рыть могилу, сидел за баранкой своего экскаватора, сложив руки на груди, запрокинув голову и раскрыв рот. Спал. Близился полдень, и мы с Льюисом решили, что сами выроем могилу,– на худой конец, это отвлечет нас от тяжелого похмелья.