— Вокруг этого места есть защита? — спросил он.

— Конечно, нади-чжи. Это все еще крепость — когда требуется.

— С туристами и всем прочим.

— С туристами. Да… Завтра должна приехать группа, нади. Пожалуйста, будьте благоразумны. Им не обязательно видеть вас.

Он стоял у огня, укутавшись в халат, дрожал и чувствовал себя все более хрупким и уязвимым.

— А туристы когда-нибудь отстают от группы, скрываются с глаз охраны?

— За это полагается суровый штраф, — сказала Чжейго.

— За убийство пайдхи, наверное, тоже, — пробормотал он. На халате не было карманов. Атевийского портного никогда не уговоришь сделать карманы. Он сунул руки в рукава. — Как минимум, месячное жалованье.

Чжейго решила, что это смешно. Он услышал ее смех — редкий звук. Как и ее утешения.

— Утром я завтракаю с бабушкой Табини, — сказал он. — Банитчи на меня страшно сердится.

— А почему вы приняли приглашение?

— Я не знал, могу ли отказаться. Не знал, какие сложности это может вызвать…

Чжейго хмыкнула — негромко, насмешливо.

— Банитчи говорит, это потому, что вы считаете его салатом.

Какое-то мгновение он даже не мог рассмеяться. Все это было слишком серьезно, на грани глубокой обиды; но все-таки и вправду смешно, Банитчи с этой мрачной растерянностью, и сам Брен с его отчаянными, чисто человеческими попытками найти точку приложения для своих осиротелых привязанностей. А теперь — внезапная, беспрецедентная словоохотливость Чжейго.

— Я поняла, что это вызвано сложностями перевода, — сказала Чжейго.

— Я пытался выразить ему свое самое глубокое уважение, — объяснил Брен. Слово «уважение» было холодным, далеким и приличествующим. Весь тщетный спор снова поднялся перед ним непреодолимым барьером. — Уважение. Благорасположение. И все это — вместе.

— Как это может быть? — спросила Чжейго.

Абсолютно честный вопрос. Атевийские слова не означают того, что он пытался в них вложить. Не могут они этого означать, принципиально не могут. У атеви строй мысли совсем другой, так говорят специалисты. Динамика взаимоотношений атеви — другая, а в чем состоят отличия, ни один пайдхи никогда не мог разгадать… Может быть, потому что пайдхиин неизменно пытались найти слова, соответствующие человеческим терминам, — а потом обманывали сами себя относительно их значения, когда мир атеви становился им уже не под силу, — своеобразная самозащита.

Господи, но почему она решила разговориться сейчас? Это что, политика? Или допрос?

— Нади, — ответил он наконец устало на ее вопрос, — если бы я мог объяснить, как это может быть, вы бы поняли нас намного лучше.

— Но Банитчи говорит на мосфейском языке. Надо было сказать ему по-мосфейски.

— Банитчи не чувствует по-мосфейски. — Поздно теперь уже об этом говорить. Сам сделал глупость. Сделал отчаянную попытку перепрыгнуть все преграды и поймать за хвост отвлеченное понятие. — Я пытался выразить мысль, что совершил бы для него что-либо благоприятное, поскольку он представляется мне заслуживающей благоприятных поступков личностью.

Такая формулировка по крайней мере переводила вопрос в царство абстракций, в то восприятие удачи, отвечающей за вселенную, которое как-то проходит вместо бога в мировосприятии раги.

— Мидей, — объявила Чжейго — как будто с удивлением.

Этого слова он прежде не слышал — а в обиходном разговоре встречалось совсем немного слов, которых он не слышал бы прежде. А она продолжала:

— Дахемидей. Вы — мидедени.

Теперь уже три слова подряд. Он слишком устал, чтобы записать, да и чертов компьютер не работает.

— И что это означает?

— Мидедени считали, что удача и благорасположение живут в людях. Это, конечно, была ересь.

Ну конечно, еще бы.

— Так это было в давние времена?

— Ну, половина Адчжейвайо до сих пор верит во что-то такое, в деревнях во всяком случае, — что ты должен вступать в ассоциацию с каждым, кого встретишь.

Целая популяция, отдаленная община, где люди любят других людей? Он захотел вдруг поехать туда — но тут же возникло опасение, что там могут выявиться другие существенные различия, возможно, угрожающие Договору.

— Вы действительно в такое верите? — не оставляла затронутую тему Чжейго.

Не в ереси дело; по-настоящему опасно, что его мысли, рассеянные и страстные, мгновенно устремились по новому следу, что так трудно ему было выстроить логические аргументы против внезапно родившегося предположения, невероятно соблазнительного предположения: будто атеви на самом деле могут понять расположение и привязанность.

— Владыки техники действительно думают, что в этом соль?

Чжейго явно полагает, что разумные люди так думать на могут.