Шрифт:
Брену потребовалось время, чтобы переварить такую информацию.
— Вы хотите сказать, что дали Сенеди шанс убить вас?
— Когда вам приходит в голову давать посторонним какие-то обещания, не проконсультировавшись со мной, пайдхи-айчжи, вы затрудняете мою работу. Чжейго знала ситуацию. Возможно, Сенеди тоже ее знал и знал, что сначала ему придется справиться с Чжейго, но Сенеди не заключал контракта против вас, я это выяснил. И все это утро я находился между вами и замком.
— Банитчи, я приношу извинения. Самые глубокие.
Банитчи пожал плечами.
— Илисиди — старая и умная женщина. О чем вы с ней говорили? О погоде? О Табини?
— О завтраке. О том, что я не сломал шею. О метчейте по кличке Бабс…
— Бабсиди. Это значит «Смертоносный». А больше ни о чем?
Брен отчаянно пытался вспомнить.
— Что это — ее земля. Какие тут растут травы и деревья. О дракончиках.
— И?
— И ничего. Ничего серьезного. Сенеди говорил о руинах там, наверху, и о пушке, которая стоит на газоне… Она загнала меня на самую гору, я рассек себе губу… после чего они стали очень любезны со мной. И туристы тоже были любезны со мной. Я дарил им ленточки, подписывал карточки, мы говорили об их семьях и о том, откуда они приехали… Представлял ли кто-нибудь из свиты Илисиди или из туристов опасность, Банитчи-чжи?.. Пока какой-то дурак не попробовал пробежаться по газону? Скажите. Мне ведь надо хоть что-то понимать.
Очередной долгий и хладнокровный взгляд Банитчи. Глаза у Банитчи ясные, неправдоподобно желтые. Как стекло. И такие же выразительные.
— Мы оба профессионалы, пайдхи-чжи. Вы действительно очень хороши в своем деле.
— Вы думаете, я лгу?
— Я хочу сказать, что вы тут не на отдыхе, вы точно так же на работе, как и я. — Банитчи взял бутылку и налил понемногу обоим. — Я доверяю вашим профессиональным инстинктам. Доверяйте и вы моим.
Перешли к фруктам с кремом в ликерной заливке. Таким блюдом можно соблазнить человека, если его желудок не сбит с толку застольной беседой.
— Если вы посылаете курьеров, — сказал Брен, когда атмосфера немного разрядилась, — то могли бы переслать письменное сообщение от меня моему управлению на Мосфейре.
— Могли бы, — сказал Банитчи. — Если Табини разрешит.
— Ничего не слышно насчет блока питания с солнечными батареями, который я просил?
— Боюсь, на них очередь, если где и найдется. Мы отдали генератор, который был в замке. В долине дома без света и отопления, там старики и больные…
— Конечно.
К такому объяснению не придерешься. Абсолютно логичное и разумное. Все тут логичное и разумное.
Доверие, говорил Брен зверям на стене. Терпение. Стеклянные глаза пялились на него, одни сердитые, другие тупые и глупые — наверное, дожидались охотников с полным равнодушием.
Банитчи сказал, что ему нужно заняться делом — написать рапорта. От руки и не скорописью, надо полагать. Или нет.
Пришел Джинана, убрал посуду, зажег керосиновые лампы, а свечи в канделябрах в столовой задул.
— Вам что-то еще потребуется? — спросил Джинана, и Брен ответил: «Нет», а про себя подумал, что в этом замке Джинана чуть ли не единственный не имеет регулярных часов работы и не ищет тому объяснений. Можно только гадать, где находится Тано — Тано, который вроде бы входит в мою личную обслугу и вроде бы должен неотлучно находиться при мне, пока Алгини в Шечидане. — Уверен, мне больше ничего не потребуется. Буду читать, потом лягу спать.
— Я выложу ваше ночное белье, — сказал Джинана.
— Благодарю вас, — пробормотал Брен, взял книгу и придвинул кресло к огню; здесь хоть как-то можно читать, если сидеть под углом, чтобы свет шел от двух источников — от камина и сзади, от ламп на столе. Живой огонь мерцал. Брен решил, что это было самой первой причиной для изобретения электрической лампочки.
Джинана увез тележку с посудой — даже стаканом не звякнул, пока возился. Свечи в столовой не горели, она превратилась в темную пещеру. Огонь отбрасывал по всей комнате рогатые и ушастые тени и плясал в стеклянных глазах зверей.
Брен слышал, как Джинана открывает гардероб в спальне, слышал, как он уходит.
После этого повсюду воцарилась удивительная тишина. Ни дождя, ни грома, ничего, кроме потрескивания пламени. Брен читал, переворачивал страницы, и они шуршали поразительно громко — а читал он редкостный среди здешних книг любовный роман, где никто никому не мстил, где не было ни борьбы между кланами, ни театральных прыжков с башни Мальгури, где никто не утонул: просто повествование о двоих влюбленных, которые познакомились в Мальгури, — а были они айчжиин двух соседних провинций, — познакомились, ухаживали друг за другом, а после завели множество одаренных детей.
Приятно думать, что не все люди, спавшие в этих комнатах, окончили свою жизнь трагически; интересно воображать себе романтические встречи, букеты цветов, долгие и нежные отношения двух человек, которые, будучи главами государств, никогда не имели общего дома, кроме Мальгури, где встречались осенью.
Эту сторону своей жизни атеви никогда не показывали пайдхи — если не считать флирта, а он так и не понял, надо ли принимать флирт всерьез. Но вот, оказывается, как это происходило — множество маленьких подарков, привязанных к воротам друг друга или переданных через третье лицо. Атевийский брак не всегда означает совместное проживание. Довольно часто они без этого обходятся, кроме тех случаев, когда есть маленькие дети, — и иногда это совместное проживание длится долго, иногда — нет. Что атеви думают, что атеви чувствуют — это пока ускользало от Брена через прорехи атевийского языка.