— Ты не можешь все это говорить серьезно, — наконец сказала она. — Поставь галочку и иди дальше.

— Почему, черт возьми? Просто объясни, — сдерживаясь, чтобы не орать, сыпал вопросами Дэн. — Доказательств нужно? Будут! Чего ты хочешь?

— Господи, какие еще доказательства… — она вздрогнула от звука собственного голоса, тихого, почти неслышного. Наверняка и Денис не слышит. Его перебивает утреннее многоголосье людей, мерные щелчки метронома, ссора где-то у будки дежурной, где какая-то женщина, с чемоданом и мелкой дворнягой на поводке, громко ругалась с работницей метрополитена, потому что та отказалась пропускать ее со зверем без контейнера или специальной сумки.

От всего этого сквозило таким отчаянием — или это ее собственное отчаяние отражалось, как тень, на действительности, что она вдруг почувствовала себя просто не способной устоять на месте. Шаг. Другой. Третий. От Дениса. К турникету. К эскалатору.

Он упрямо шел за ней, не отставая. Не позволяя отстраниться. Оказавшись на ступеньку ниже, пока спускались на платформу, Денис напряженно смотрел ей в лицо, не отводил взгляда. Очень близко, но не касаясь.

— Посмотри на меня! Посмотри и скажи, что тебе все равно.

— Мне не все равно! — выкрикнула Оля. — Ты это хотел услышать? Ну радуйся, услышал!

— Тогда в чем проблема? Чего ты боишься?!

— Для меня это другое, чем для тебя! Когда тебе надоест, я… я не смогу, понимаешь?

— Что надоест? Оля! — Денис прижался лбом к ее. Сглотнул, мысленно проклиная все на свете: начиная с общественного транспорта и заканчивая мироустройством, и негромко проговорил: — Олька, я люблю тебя. Что может быть другим?

— Я… я другая… Нихрена во мне нет того, что ты хочешь. Я — не твои… не твои бабы! — она всхлипнула, не в силах совладать со спазмами, которые не давали дышать. — Я не хочу ничего, понимаешь? Я не знаю, по каким правилам ты сейчас играешь, но я не хочу!

— Твою ж мать! Какие правила, какие бабы? Ты сама себя слышишь?! — ошалело спросил Дэн.

Оля сдавленно охнула и не выдержала его взгляда.

Нырнула в толпу на эскалаторе, вниз. Теперь уже бегом, почти кубарем скатываясь по ступенькам туда, где бесконечные реки людей смешивались между собой и бурлили.

Денис ринулся за ней. Догнал на платформе и, схватив за руку, дернул на себя.

— Что происходит? Что творится в твоей голове?

— Любишь, говоришь? — прошипела она.

— А у тебя стало плохо со слухом?

— А Ингу Валерьевну тоже любил? — зло выпалила Оля, подавшись к нему и пристально глядя в его глаза. — И рыженькую Таню из второй смены? А эта… которая инспектор, с которой во время проверки… Всех любил? Всем признавался? И Диане Белозерской признавался? Ее тоже любил?

— Кто это? Ты о чем? — совершенно оторопев, спросил Денис.

Оля хохотнула и отстранилась. Даже если бы она и произнесла хоть слово, его заглушил бы рев и лязг прибывающего состава. Несколько секунд посреди этого звукового потока она просто смотрела на Басаргина. Как заколдованная. Застывшая кукла. Обожженный фарфор. Потом кто-то, выходя из поезда, толкнул ее и заставил очнуться. Олька охнула и сделала свой последний рывок — в вагон, к двери.

— Пока я буду лечить слух — займись памятью, — выкрикнула она звенящим голосом. — Не гореть, Денис Викторович!

И дверь захлопнулась, оставив его в условном одиночестве, внутри которого продолжали сновать эти ненавистные толпы людей.

В конечном счете все приводит к тому, что в суть человеческого счастья укладывается одна-единственная потребность — быть нужным. Родителям — первым людям, которых встречаешь в мире. Друзьям — если даешь себе труд дружить по-настоящему. Общему делу — если ты трудоголик и не мыслишь себя без работы. Любимому человеку — исключительно по взаимности, без условий и послаблений. Вот я. Люби меня. Нуждайся во мне.

Да черт подери, даже собаке… ждущей ежедневно на коврике у порога. Иногда и такое случается.

Кто-то должен служить приютом. Кто-то должен искать утешения. Кто-то должен быть просто поводом для улыбки.

Вся суть человеческого несчастья — в несовпадении. И в бесприютности. И в том, как легко на земле потеряться, просто нырнув в вагон метро и отделив себя, насильно и безжалостно, от того, кто больше всего нужен.

Это потом, когда уже забилась куда-то в самый дальний угол на освободившееся на следующей станции место, чувствуя, как ее потряхивает от пережитого стресса, Оля, наконец, попыталась осмыслить случившееся. Выходило из рук вон плохо. Выходило ужасно. По всему выходило, что совершенный ею поступок — попросту месть. Ее месть ему.

Хотя она и в мыслях не держала, и не хотела никогда… Ей бы в голову не пришло мстить!

И уж тем более, никакого удовлетворения от случившегося она не получила и не могла получить.

Но если считать злость, боль, растерянность на грани отчаяния, написанные на лице Дениса там, на платформе, результатом ее удавшейся мести, то и ей остается только признать — она ему верит. Она верит во все, что он сказал ей в их единственную ночь, потом — по телефону. И, наконец, этим утром.

Она ему верит.