— Чего вы мучаетесь? Говорите на украинском, — улыбнулась Оля, свесив голову.

— А на украинском — ты не поймешь ничего. Сам-то я с Лумшорів… Не слыхала? Теперь-то в Ворохте обитаю, на турбазе работаю. У меня жена оттуда. Мы в горах так говорим — никто не понимает. А учился я у Харькове, чуток русский выучил. Потому легче мне по-твоему, чем тебе — по-моему.

— А я тоже в Харькове учусь, — улыбнулась ему Оля со своей верхней полки.

— Та ну!

— Ну да! На заочном. В НУЦЗУ.

— Молодец! В Ворохту чего едешь? Отдыхать? Вроде ж, не каникулы.

— Наверное, насовсем еду… ну, так получилось, — резко смутилась Оля. И вдруг самой себе задала тот же вопрос — насовсем? Насовсем ли? Если у Дэна там баба завелась — какое может быть насовсем? После всего, что она натворила, он имел полное право… Все те месяцы, что она его посылала, давали ему основания считать, что ничего не начиналось, а если не начиналось, то он свободен.

Так насовсем ли она едет?

К нему. Но насовсем ли? А если выгонит? А если вот именно сейчас у него уже все хорошо, и она больше не нужна? Сама ведь для того постаралась. И потому, коль приводить в порядок жизнь, то для начала собственную. Бардак же в голове.

— Работать чи как?

— Пока осмотрюсь, — навела туману Оля, снова пытаясь вынырнуть из своего дурного состояния. Не выныривалось, ничего не получалось.

— А-а-а… ну то правильно.

Справедливости ради, мужичок оказался не слишком говорливый, но какой-то очень деятельный. На том и можно было бы считать их недолгую беседу завершенной, если бы спустя несколько минут Оля не оказалась сидящей внизу и старательно жующей пирог с творогом, запивая его чаем, за которым пан Мыкола сбегал самолично. Как так вышло, она и сама, признаться, не слишком понимала. Но теперь он устроился напротив нее, преспокойно что-то читал с ридера и больше уже не приставал, при этом умудрившись заставить ее хоть на время отвлечься и заполнить очередной пустой слот среди часов, отмеривающих ее путь к Денису.

Спала она ночью плохо. Завалившиеся в Тернополе соседи были нешумными, но их многочасовое перешептывание подводило ее к точке кипения до тех пор, пока пан Мыкола сам их не осадил, за что она была ему крайне признательна. И только и смотрела, как медленно меняются на телефоне цифры, показывающие время. Рыться в рюкзаке в поисках наушников Оля не стала — поздно. Отвоеванная тишина пробудила в ней совесть. Так и мучилась до самого утра, то ссорясь, то мирясь с Денисом, пока в тот момент, когда в очередном мареве, в которое она провалилась, вручала ему фарфорового пожарного на шарнирах, пан Мыкола не пихнул ее в спину:

— Вставай, сонько, наша станция через полчаса.

Эта станция должна была стать началом той новой жизни, в которой Дэн, конечно, придет встречать ее на платформе. Если бы она ему дозвонилась, а не трусила, как последняя идиотка. Но вместе с тем Оля понимала, что врываться прямо сейчас — это неправильно. Не после женщины, отвечающей на его звонки. Наверное, ей можно, раз она так…

И все же стоя на ступеньках вагона и передавая вниз пану Мыколе свои пожитки — сумку за сумкой — да щурясь от утреннего солнышка, которое теперь уже начинало совсем не по-апрельски пригревать, Оля все равно улыбалась.

— И куда ты сейчас? — спросил ее неожиданный дорожный товарищ, когда она спустилась к нему на плитку перрона.

— Гостиницу какую-нибудь найду, вещи заброшу. И в часть спасательную. Может, вакансия есть.

— До пожарки неблизко топать. Такси возьми. А то со мной поехали, а? У меня турбаза прямо возле них.

— Не! Справлюсь!

— Ну как скажешь, ребенок. Если чего надо, спросишь про Мыколу Бачея, мы с моей Мирославой всегда поможем. Где найти запомнила?

Разумеется, она запомнила.

Главное, что она запомнила, — турбаза возле части. Возле Дэна. И несмотря на чертову бессонную ночь, и несмотря на собственные вконец измочаленные нервы, Оля, едва оказавшись в гостишке и выгрузив чемодан, отправилась в душ. Напряжение, овладевшее ею, не отпускало ни на минуту. Ни струи теплой воды, стекающей по коже, не помогали, ни собственная мантра: еще немного, и все наладится.

Есть ли чему налаживаться?

Может быть, она сочинила себе все точно так же, как в тринадцать лет, когда решила, что Дэн — тот самый мерзавец, который бросил Диану, когда был нужен ей. Если подумать… если просто подумать! Она ведь совсем почти не помнила времени, когда не знала Басаргина. Иногда ей казалось, что он был всегда.

В детстве — себе-то признаться, в конце концов, можно — он был парнем, о котором она грезила, представляя себе то, что только может представлять себе девочка-подросток в пубертатный период.

Когда ложилась спать, и никто не мог заглянуть в ее мысли. Тогда она еще ни разу не целовалась. Собственно, она до совершеннолетия не целовалось. И это — самое смелое, что Оля отваживалась воображать себе, но чувство стыда за подобные фантазии преследовали днем, когда она вновь вспоминала, что юноша с Арсенальной — Дианкин. Но все же ее первые, не настоящие, придуманные поцелуи — принадлежали ему.