– Шеф-повар Люкс, ваше величество…

– С тех пор как этот кашевар Люкс возглавил королевскую кухню, я похудел так, словно месяц странствовал по Сахаре и питался одними акридами. Вчера во время обеда он полил пулярок соусом, от которого несчастные птицы скукожились, точно их пытали перед смертью. Представляешь, как полыхало у меня в животе? И если бы я не залил этот пожар полулитром коньяка, то ты бы сейчас сидел на кровати совсем другого короля… Откуда ты взял его, этого парня с повадками непреднамеренного отравителя?

– По указанию королевы… из Парижа выписали, ваше величество…

– Нет, это просто какой-то заговор! Я выбью этот Париж из любой головы, даже если эта голова коронованная! Парикмахер, стригущий шевелюру королевы садовыми ножницами, – из Парижа, этот потчующий огнеопасным соусом окаянный повар, как его… – король защелкал пальцами.

– Люкс, ваше величество…

– Что это за имя такое, Люкс? Уже одно это должно было тебя насторожить! Такие имена бывают только у пароходных шулеров и футболистов! Сколько у тебя заместителей? – вдруг спросил король и уставился в круглое лицо гофмаршала.

– Шестнадцать, ваше величество, – сказал фон Шауниц и почему-то зажмурился.

– Шестнадцать? Всего-то? Ну и как, справляются?..

– Где ж им справляться, ваше величество, когда их всего шестнадцать…

Король знает, почему приковылял Шауниц. Принцесса… Девица спелая, в самом соку. Дочка выросла, а он и не заметил. А теперь проблемы. Хорошо бы ее выдать замуж. Но за кого?.. Пока он и королева раздумывают, принцесса Агния любовников меняет… После того как она по очереди переспала со всеми гвардейцами, которые охраняют дворец, а это без малого шестьдесят здоровенных, откормленных парней, постоянно бредящих о выпивке и жратве, кстати, от кого они меня охраняют?.. – задумывается король.

Так вот, после того как Агния покончила с гвардейцами, она переключилась на каких-то заморышей с писклявыми голосами и, по слухам, силой заставляет их оставаться с ней на ночь. И тогда из ее девичьей спаленки доносятся такие противные выкрики, что кажется, будто там визгливо и истерично ссорятся базарные торговки.

Когда она с гвардейцами спала, то и выкрики были другими – солидными, басовитыми, похожими на боевые кличи… У невольных слушателей, если таковые случайно оказывались возле спальни принцессы, создавалось впечатление, что гвардеец не любовью занимается с королевской дочерью, а, подбадривая себя воинственным криком, с винтовкой наперевес во всю прыть несется в атаку на врага…

Сексуальная революция, что б ее… А все окаянные американцы, это они гадят… Несколько лет назад сексуальный бум докатился до Асперонии. Да так, что к сегодняшнему дню во всем королевстве ни одной целки не осталось… И не поспоришь с этим фактом. Времена не те…

Нравственность, нравственность… Куда все валится?.. Агния, Агния, дочурка моя непутевая… как он не доглядел?.. Она совсем еще ребенок… И уже шлюха! Вовсю трахается с кем ни попадя! Выйдет замуж и будет, оторва, тараща невинные глазки, рассказывать мужу, что он у нее первенький… Если тот спросит… А, скорее всего, и не спросит, нынешние молодые люди, насколько известно королю, вообще не интересуются прошлым своих избранниц.

Не то, что в прежние времена, когда за добрачную любовь запросто могли зарезать.

Правда, если быть до конца искренним, надо с прискорбием признать, что сексуальной неуемностью Агния в свои восемнадцать напоминает королю его самого в те далекие времена, когда ему, принцу и студенту Сорбонны, было столько же или немногим больше…

– Ну, что ж ты молчишь? – король смотрит рассеянными и печальными глазами на своего верного помощника. – Все тянешь, тянешь… Ворвался, понимаешь, разбудил, а сам молчишь?

– Ваше величество! У ее высочества принцессы Агнии опять новый хахаль… – брякнул гофмаршал и в ужасе ладонью сам себе зажал рот.

Глаза короля с надеждой впиваются в лицо Шауница. Может, на этот раз принцесса выбрала себе кого-нибудь поприличней?..

Королевская рука тянется к золотому колокольчику. Раздается мелодичный звон. Спустя несколько секунд двери в опочивальню открываются, и в них застывает могучая фигура ливрейного лакея с небольшим подносом в руках.

На подносе два стакана, наполненных темно-красной жидкостью, и тарелочка с ломтиками сыра.

Король свешивает с кровати худые, длинные ноги, покрытые жесткими рыжими волосами, – память о северогерманских, со стороны отца, предках, – рассеянно глядя на гофмаршала, долго нащупывает голыми ступнями шлепанцы, нащупав, надевает их и, потянувшись, медленно встает. Осушает оба стакана. Отламывает кусочек сыра и отправляет его в рот. Жестом отпускает слугу.