— Как...как ты ее нашел? — у нее огненно-рыжие волосы, вьющиеся мелким бесом, россыпь веснушек на щеках и вздернутом носике и нереально яркие зелёные глаза. Она...моя точная копия. И боль выплясывает на углях моего сердца.

— Это она меня нашла.

Вскидываю голову и смотрю в просветлевшее лицо Руслана. Давлюсь собственным дыханием, потому что он неожиданно улыбается так, что у меня все внутри рвется к нему, такому...счастливому. И из обуглевшегося сердца прорастает что-то такое хрупкое, живое и тянется к этой улыбке, как цветок оживает после дождя в летний зной.

Выдыхаю, опуская взгляд на снимок, не позволяя себе этих глупых мыслей и неправильных эмоций.

— Как? — похоже, этот вопрос — единственное, на что я способна. Оглаживаю большим пальцем улыбчивое личико дочки.

— Сам не знаю, — убийственно честно признается Руслан и на мою ладонь ложится причудливый медальон. Серебряный домик, украшенный цветными камнями, а внутри черно-белое фото Руслана.

— Этого не может быть, — выдыхаю я, потому что эта фотография из моего персонального ящика Пандоры, который я никому и никогда не показывала.

— Может, как видишь, — он отходит от меня, осторожно выпуская из стальных объятий, только после того, как убеждается, что я могу стоять сама. Я могу, спиной прижавшись к горячему боку внедорожника. Могу, хоть ноги по-прежнему предательски дрожат где-то в области коленей. — Там ещё надпись, — кивает на медальон и снова закуривает. А на другой половине медальона действительно гравировка: «Огнев Руслан Андреевич, твой отец», — и адрес дома его родителей. — Откуда?

— Богдана отдала, — отвечает, слегка запрокинув голову и выпуская струю дыма.

— Богдана, — повторяю дрогнувшим голосом и сама не понимаю, что улыбаюсь. Они назвали ее Богданой. Они...

Господи, спасибо. Пусть хоть так, но я поучаствовала в ее жизни. Пусть так.

— Ума не приложу, откуда у нее могла взяться эта фотография, — говорит задумчиво.

А я, кажется, знаю. Я давала Воронцову какие-то фото. Возможно, эта была среди них. Но это никак не объясняет, как она оказалась у Богданы. Кто рассказал ей, что Руслан — ее отец, если об этом никто не знал, кроме меня.

— Ничего не хочешь мне сказать? — и теперь он смотрит только на меня. И в его взгляде столько всего, что слов не хватит описать. Только одного нет — ненависти. И это усмиряет мою боль. Ненадолго, но и этого хватит, чтобы прожить ещё один день.

— Ты хочешь забрать Богдану из счастливой семьи? Почему?

— Она моя дочь, разве этого мало? — выгибает бровь, явно не понимая моей реакции. Наверное, думал, я рвану со всех возвращать свою дочь.

— Нет, но...ты подумал о Богдане? Это же...Ведь видно же, что не любят…

— Любили, — перебивает Руслан и в его голосе снова сквозит злость. — Пять лет назад Виктория погибла.

— Как? — сердце пропускает ещё один удар. Не может быть. Она не могла...не могла оставить мою девочку.

— Покончила с собой. Подозревали, что ее муж довел...

— Дмитрий? — не сдерживаю удивления и качаю головой. — Нет, он не мог. Он очень сильно любил свою жену.

Говорю и тут же понимаю, что прокололась, этими словами признавшись, что знакома с этой семьёй. И я жду реакции Руслана, его едкого замечания или допроса. Учини он последний, я бы не выдержала, рассказала бы, но он подходит ближе и становится рядом, отзеркалив мою позу. Медленно вынимает из петлиц манжеты запонку, потом вторую, закатывает рукава, обнажая смуглые руки. И я залипаю на них, взглядом блуждая по черно-белому узору, перетекающему по коже от пальцев и выше, теряясь под рукавом рубашки.

Переступаю на месте, потому что кожу ноги нещадно жжет такой же узор...снова. Это просто чертовщина какая-то.

Но теперь я вижу не только татуировку, но и белесый рисунок из шрамов на другой руке. Шрамов от ран, которые он наносил себе тринадцать лет назад.

А он по-прежнему молчит. Достает из кармана пачку сигарет, выбивает одну, прикуривает, зажав ту губами, и...протягивает мне. Дрожащими пальцами беру сигарету, затягиваюсь, проглатываю дым, горьким клубком скатившийся по горлу.

— Не плачь, Ксанка, — просит он. — Сейчас совсем нет повода для слез, — касается моей скулы подушечками пальцев. И я с удивлением вижу на них влагу. Трогаю щеки вслед за Русланом, вздыхаю. Мокрые. Надо же...думала, разучилась. Даже когда считала, что брат взорвался в своей машине, не плакала. Выла, кричала, но слез не было. А сейчас вот на ровном месте.

— Прости, я просто устала, — оправдываюсь, хотя Руслан точно не ждёт этого.

Он лишь прячет руку в карман и ничего не говорит.