Мы стоим совсем близко, так, что его плечо касается моего, и просто курим. В полной тишине, слушая шум машин за нашими спинами. Принимая новую жизнь, впуская ее в себя. Жизнь, где мы теперь семья, кажется.

Забери меня к себе...

Я так устал бежать за тобою вслед…

Сергей Бабкин «Забери»

Я был зол. И это самое простое слово, которым можно описать мое состояние. Другие вряд ли пройдут цензуру.

Зол на себя за то, что случилось с моей малышкой. Что я позволил, и вместо того, чтобы растить и защищать свою дочурку, шатался, хрен знает где. Зол на Воронцова, который женился на этой дряни, что методично, год за годом, делала из моей дочери чокнутую. И за это я готов его убить. Останавливает лишь одно, если я это сделаю, то снова подведу Богдану. А у меня нет на это никакого права. Я и так потерял слишком много времени, доказывая всем, что я в состоянии справиться сам. Ну вот что мне мешало позволить Туманову мне помочь? Нет же, слал всех лесом. Придурок.

А еще я злился на Ксанку.

Пока ехал за ней, накручивал себя по полной, давая волю своим демонам вовсю разгуляться на моих оголенных чувствах. За то, что отдала нашу дочь и плевать на причины. Ничто не могло быть важнее нашей Звездочки. Злился за то, что тогда, тринадцать лет назад, ушла, так и не сказав о беременности. За то, что позволила мне ее выгнать. И на себя злился, что забыл о той встрече. Рощин напомнил. Не знаю, как ему удалось, но он достал старые записи из тюремной психушки, привез два дня назад.

Две ночи...

Я пересмотрел их все. И видел ее, на коленях, но не сломленную. Ее глаза видел и считал дни.

Богдана родилась первого марта. Значит, в тот осенний день Ксанка приходила, чтобы рассказать мне. А я выгнал ее, потому что демоны хотели ее себе, а я не мог отдать. Я не хотел, чтобы она видела меня таким. Испугался, что причиню ей вред. Я не мог. Только не ей. Несмотря на то, что она так и не поверила мне.

Она ушла и наступила кромешная темнота.

Я смотрю видеозаписи и вижу на них больного урода, который искал лишь один путь: к смерти. И вдруг натыкаюсь на еще одну запись. На ней нет звука, но я понимаю и так: Ксанка приходила снова, но мой лечащий врач ее не пускал, а потом всучил ей какую-то бумагу.

И я слету понимаю, что это судебный запрет. Ей просто не позволили меня вытаскивать, потому что у нее получалось и изредка я видел свет...между мной и девушкой, чье лицо воровали тени.

Но я чувствовал ее тепло и запах ванили.

Она была упрямой, потому что находила меня в кромешной темноте, где я давно ослеп и оглох. Находила, брала за руку...

— Как ты меня нашла? — глухо, ничего не видя, только ощущая ее тепло. И свет, словно серебряные нити.

— А я ниточку привязала...волшебную... — и улыбка касается сердца, растапливает льды, разгоняет мрак. — Я теперь тебя везде найду…

Я пересматривал записи снова и снова, вспоминая только этот странный диалог. А был ли он на самом деле или его выдумало мое больное сознание — не знаю.

Две ночи я возвращался в прошлое, чтобы найти ответы, и не находил.

— Тебе нужно выспаться, — говорит Кот сегодня утром.

Мы стоим на балконе, примыкающем к коридору центра, где лежит Богдана. У нее сейчас Крушинина, обрабатывает ссадины и порезы, ставит капельницу. Она всегда просит нас выйти, и сегодня Богдана уже не так боится отпускать меня, хотя все еще с трудом разжимает свои пальчики в моей ладони. И я в который раз улыбаюсь ей ободряюще и говорю, что больше никуда не исчезну. Она верит, но страх все равно плещется на дне ее зеленых глаз. Поэтому два дня назад я купил радио-няню и теперь таскаю с собой, а вторая — под рукой у Богданы, чтобы она всегда знала: позовет и я приду. Когда же мне надо уехать, с ней всегда остается Марк. Как ни странно, но Богдана доверяет ему. И это радует, потому что с доверием у моей девочки просто беда.

— Мне страшно, Марк, — признаюсь, крутя в пальцах сигарету. — Страшно, что если усну — она исчезнет. Все исчезнет, окажется лишь фантазией.

— Пепел, не неси чушь, — морщится Кот и сейчас меньше всего похож на психолога с кучей регалий. Да он вообще на него не похож с иероглифами на выбритых висках, в потертых джинсах и желтой рубашке. — Взрослый мужик, а городишь сериальный бред.

— Мне можно, я же псих, — скалюсь в ответ и прикуриваю сигарету, вдруг вспоминая, как он приперся на сеанс в косухе со шлемом в руке, глянул из-под челки, фыркнул.

— Ты не похож на психа, — заявил, стянув косуху и сев напротив меня в кресло. Зачесал очками назад длинную челку, постучал пальцами по столешнице.

— А ты на мозгоправа, — парировал, машинально повторяя его ритм.

— Ты музыкант? — спросил, когда три раза в точности повторил перестук его пальцев.

— Художник...был, — неожиданно честно ответил.

Больше мы не разговаривали, но на следующий сеанс он припер листы и краски. Я помню, как сейчас, что тогда нарисовал фонтан и букет незабудок на брусчатке рядом.