— Твой контракт с «Нью Ривер» кончается в этом году, — сказал Зак. — На твоем месте я бы серьезно подумал, куда двигаться дальше. Ты привлек много внимания. Но поверь мне, это далеко не предел твоих возможностей.

Майкл, качая ногой, смотрел в окно.

— Угу.

— У тебя творческий кризис? — настойчиво спросил Зак, почти ложась грудью на стол. — Поговори со мной, Майки. Чего тебе не хватает? Я достану.

— Нет у меня никакого кризиса.

— Это хорошо, — с энтузиазмом сказал Зак. Но по тону было слышно, что он ни на секунду ему не поверил. — Потому что вот эта стопка, — он положил руку на высокую кипу сценариев у себя на столе, — лежит и ждет, пока ты выберешь себе что-нибудь по душе. Они все просят, требуют, умоляют дать им тебя. Они готовы платить столько, сколько ты скажешь, потому что они наконец осознали, какое ты золото. Но ты мое золото, — угрожающе сказал Зак. — И я хочу знать, что происходит с моим золотцем, с моей Джин Харлоу.

— Не подлизывайся, — отозвался Майкл и съехал к краю сиденья, уронив голову на спинку дивана. Задрал ногу на ногу. — Мне все равно. Выбери сам.

— У тебя нервный срыв, — обреченно констатировал Зак. — Тебе надо взять отпуск. Давай я отправлю тебя в какое-нибудь тихое, приятное место?

— В Антарктиду, — без улыбки предположил Майкл.

— Тихое, приятное, теплое место, — поправился Зак, явно начиная всерьез тревожиться.

— Сомали.

— Майки!.. Ты заставляешь меня волноваться.

— У меня все хорошо, — отозвался тот, глядя в окно.

Он точно знал, что у него нет ни творческого кризиса, ни какого-либо другого. Ему просто нужно было немного взбодриться, пока Зак выбирал, кому продать его подороже, чтобы отхватить себе десять процентов пожирнее. Даже всемогущему Ларри можно было начать ставить условия. Спрашивать с него не семь миллионов, а десять. Пятнадцать.

Для Майкла все эти цифры так и оставались абстракцией. Реальности в его жизни оставалось все меньше и меньше, но тут спасала Виктория — и кокаин. Под ним было хорошо. Под ним Майкл чувствовал себя классным, живым, он нравился сам себе и думал — какой же Джеймс дурачок, что отказался от него, вот такого. Зря отказался.

А время бежало, сливаясь в бесконечные ночи, залитые знакомыми огнями чужих вечеринок. Танцы, бассейны, девчонки в бикини, огни, снова ночь, опять ночь, все еще ночь. Днем он спал, а ночью отпускал тормоза, закрывал глаза и не следил, куда его принесет.

Оглянувшись, он мог неожиданно обнаружить себя под мостом, рядом с темнокожей бездомной в дредах, в середине спора о том, почему Лейкерс продули в последнем чемпионате — не имея понятия о том, кто такие Лейкерс и какой вид спорта они вообще представляют — бейсбол, хоккей или волейбол? Он оглядывался и видел, что оказался на чужой свадьбе, в одной руке у него — кусок свадебного торта, в другой — розовый садовый фламинго. Он открывал глаза и просыпался в чужой спальне, в кровати с балдахином из золотой парчи, в одном кроссовке, в наполовину расстегнутых штанах, с футболкой, залитой вином и сладким парфюмом. Он поднимал голову с черного сиденья лимузина, который катал его по городу, пока он спал. И если ему становилось тошно от самого себя, он просто пил больше.

В одно из таких пробуждений он очнулся у себя дома — одетый, в постели, с огненной головой. Голова болела так, словно кто-то спилил ему череп и насыпал внутрь горячих углей, а глаза заменил печеными яйцами. Он поднес руки к лицу, осторожно приложил к нему ладони — даже хмуриться было больно. Дышать получалось лишь через рот, носа он не чувствовал.

Он не помнил, какой сегодня день. Какой месяц. Что с ним было последние несколько дней?.. недель?..

Он приложил холодные пальцы к глазам. Любое прикосновение причиняло боль, но от холода становилось легче. Ему нужно было бы подняться, дойти до ванной комнаты и забраться в холодную воду, но это путешествие казалось настолько же нереальным, как путешествие пешком до Нью-Йорка. Он не мог даже пошевелиться, не то чтобы встать.

Тихо раскрылась дверь, тихий шепот позвал:

— Майкл?..

Голос принадлежал Эвану.

— Что ты тут делаешь… — беззвучно отозвался Майкл.

— У меня запись диска с Лос-Анджелесским филармоническим оркестром. Как ты себя чувствуешь?

Эван на цыпочках скользнул по полу, присел на край кровати. Наклонился, тронул пальцами лоб. Вид у него был взволнованный.

— Ты меня пригласил, — сказал он. — Сказал, я тебе совершенно не помешаю, если остановлюсь здесь. Если тебе неудобно, я могу…

— Нет, — шепотом перебил Майкл. — Нет, оставайся. Все хорошо. Я просто…

— Ты просто выпил больше, чем нужно, — с ужасающим сочувствием сказал Эван.

Такой понимающий, такой деликатный, что Майкл почувствовал, как нос вдруг распух, будто по нему врезали кулаком. Глаза начало жечь, как от соли. Он разлепил губы, вдохнул. Горечь, гнездившаяся где-то там, под языком, подступила ближе, начала просачиваться медленным ядом наружу — в дыхание, на кожу сквозь поры, в слюну. Эван был таким чудесным — и таким наивным, что от его присутствия Майкла начало знобить. Эван ничего не знал ни о нем, ни о его жизни. Майкл всегда берег его. А теперь он был здесь, а Майкл лежал, как медуза, перемолотая штормом. Еще живая, но уже умирающая.

— Ты знаешь, что я любил тебя?.. — безнадежным шепотом спросил Майкл.

— Что?.. — переспросил Эван, подняв брови, и наклонился чуть ближе, явно уверенный, что ослышался.

— Я любил тебя, — повторил Майкл. — В детстве. С первого взгляда. Во мне все останавливалось, когда я смотрел на тебя. Я хотел на тебе жениться.

Эван заморгал. Он выглядел крайне смущенным, даже порозовел от неловкости. Наверное, это было самое неподходящее время для признаний, но Майклу на это было плевать. Его никогда не заботил вопрос подходящего времени.